Реки не замерзают

— Ваня, я

пироги испекла, поешь, родимый, — говорит нараспев, словно причитает.

В центре стола

— большое глиняное блюдо, на котом в прежние благословенные деньки доходили

Настины пироги. Расшитое красными цветами полотенце откинуто, и перед глазами —

кучка сухих заплесневелых корок, источенных жуками. Иван Васильевич слышит

возню за стеной в сенцах — кто-то чужой и враждебный шебуршится там, среди

банок и кринок, хихикает и неопрятно чавкает…

— Я пироги

испекла, поешь, — слышит он опять знакомый до боли голос и понимает, что не

уберег Настино угощение, проворонил, упустил.

— Сейчас,

Настя, сейчас, я принесу, — шепчет он и пытается подняться, но чувствует, что

сил нет, силы оставили его: вязкий, цепенящий члены страх, сковал его тело,

сделал безпомощным, безполезным…

Ему больно,

стыдно за свою слабость, совесть не дает ему покоя…

Иван Васильевич

поднялся задолго до света, вышел на двор и посмотрел на ясную круторогую луну.

К суху и теплу, — решил, — дождю нынче не бывать. Да и в ухе правом звенело, а

уж это у него самая верная примета к предстоящему жаркому дню. Сейчас же, за

полночь, было еще зябко, так что Иван Васильевич скоренько накинул на себя

ватную телогрейку и отправился в сарайчик, в столярную мастерскую, где уж

второй день обтесывал бревнышки взамен прогнивших на мостке через садовый пруд."

"Не спеша тюкал

по дереву топориком, аккуратно, блюдя порядок, складывал в сторонку щепу.

Наперед, — думал, — лесом едва ли удастся разжиться. Слышал он, что бор их

сосновый, да рощу собирается купить какой-то Кучумов — не иначе, татарин. А

тогда за каждое бревнышко плати втридорога. Куда ж тут с его пенсией? В

соседнем районе, говорят, мужиков за порубку леса к деревьям наручниками

цепляют. Плохо, конечно, брать чужое, но так уж повелось — леса соседские

своими считать. Выходит, что ворам с рук сходит, за то воришек бьют? Да и что

купит сейчас мужик, когда заработка на заплату для портов не хватает? Опять же,

не по-людски это, не по-русски — с народом так обходиться. Давеча ездил он на

карьер заброшенный, за Изборск, песочка в телегу накидать — на их суглинках-то

песка с роду не водилось. Накидал, как говорится! Подбежал мужик с ружьем: не

моги, мол, частная собственность! — Какая собственность? С этого карьера уж

двести лет вся округа песок берет. — Нет и все! Таперича выкуплен! — И кем? —

Каким-то польским паном Полубенским. — Вот те раз! Мало своих инородцев, так

еще и паны с татарами в хозяева наши лезут. И что происходит? Чей недогляд?

Говорят, президент порядок наведет.