1
0Иначе, почему Мармеладыч улыбался, когда
Петя что-то бурчал ему в ухо, поглаживал корявую Петину руку и что-то ласково
шептал в ответ? Почему и сам Петя тогда теплел, словно нагреваясь в отраженном,
теперь уж от Мармеладыча, собственном лучике? Все это было Антону непонятно. А
как, например, можно привечать существо, подобное Дусе? (Вот к ее-то, словно
лениво набитой тряпьем сумке-трансформеру, фигуре прозвище подходило в самый
раз.) Глядеть в ее глаза — все равно, что на сцену, навечно задернутую серым
занавесом. Но ведь Мармеладыч зачем-то глядел? Что мог он видеть в этом
""ничто""? Загадка… Почти что безсловесная Дуся расслабленно утыкалась
взглядом в кончик бороды Мармеладыча и, вяло двигая губами, пережевывала
неслышный шепот старика, а на подбородок ее выкатывалась струйка слюны… Б-р-р-р…
— ежился Антон. А Мармеладыч и не замечал, что ли? Все время улыбался — и ей,
и Пете… впрочем, и Харитонову, и самому Антону — всем. Мармеладыч, словно
увлеченный коллекционер, расставлял перед собой эти потраченные жизнью глиняные
фигурки, бережно, с непонятной для стороннего человека любовью, касался их
руками и… реставрировал. Да, именно такое сравнение и пришло в голову Антону.
Как? — это другой вопрос, на него сразу ответа не дашь. Но и без ответа смысл
во всем происходящем вокруг старика Мармеладыча появлялся. Он — реставратор, а
они — хоть и пропащие, но чувствуют, вероятно, того даже не понимая, что старик
ловко подправляет их ущербы, замазывает глинкой трещины и сколы. Отсюда и
доверчивая привязанность к нему. Только откуда у него? Что? Что мог им дать?
Ведь и говорил-то все больше о смерти: помни, мол, последняя своя… А кому это
охота помнить? Разве что ему, Антону, но он — совсем другое дело…"
"Да, приходила
еще одна — Домна Николаевна, старуха из-за свечного ящика. Обстоятельная,
крепкая, как повязанная платком глиняная крынка, через края наполненная
правильными словами, чересчур наполненная. Вот ей Мармеладыч на улыбку как
будто скупился. Нет, улыбался, конечно, но как-то не так, по иному, и про
смерть говорил не так: как будто не ей, а про других, а ей-то самой — еще жить,
да не пережить. Наверное, из-за этого ее ""чересчур"" — не может, не
должно в одном человеке умещаться столько! Домна Николаевна и просфорку
приносила от литургии, и пирожок домашний, но все это приправляла своим
приторным ""чересчур"" — так, забывши меру и разум, перестарок учитель
обучает ""за жизнь"" несмышленышей-первоклашек. Холерик Харитонов в ее
присутствии мерк, словно в нем кто-то сдвигал на уменьшение ручку реостата,
делался незаметным и начинал походить на действительного инженера, только что
скромно пережившего двадцатое число и тоскливо ожидающего четвертого числа
следующего месяца.
