1
0
Ни Таран, ни сам Пуганьков этих слухов не подтверждали. Но и не опровергали. Больше отмалчивались.
Как оказалось позже — слухи были правдой.
Сам я не видел, как Пуганьков уезжал с заставы. Был в наряде на левом фланге весь день. Не видел я так же, как уехала супруга и дочка Тарана. Как загрузил бывший начальник Шамабада свои нехитрые пожитки в заставскую машину.
Зато видел его самого, оставшегося на последний свой боевой расчет на четырнадцатой заставе.
— Застава! — Крикнул нам Лазарев, вставший там, где обычно стоял Таран, — стройся!
Вместе с ним был и Вакулин с Ковалевым. С кислым лицом, на своем обычном месте стоял старшина Черепанов. Был с офицерами и Таран.
Бывший начальник заставы казался собранным. Не выглядел он сейчас, в этот свой последний день тут потерянным человеком, как раньше. Казалось, Толя собрал себя в руки перед сегодняшним построением.
— Товарищ старший лейтенант, — обратился к нему Лазарев, — вы хотели что-то сказать личному составу?
— Да. Спасибо, — суховато ответил ему Таран."
"— Прошу вас, — Лазарев указал Тарану выйти вперед.
Бывший начальник заставы прочистил горло. Шагнул к нам.
— Ну что ж, товарищи, — начал он, — три года. Три долгих года я служил здесь, на этой славной заставе начальником. Вместе с Шамабадом прошел я многое. Многому научился. Много тяжелых трудностей преодолел…
Он осекся на несколько мгновений. Опустил глаза и прочистил горло. Потом каким-то машинальным, выученным движением поправил фуражку.
— Но всему приходит конец. Вот конец подошел и моей службе здесь, — Таран растерянно улыбнулся. — Перевожусь.
Потом начальник заставы снова посерьезнел.
— Я всегда говорил и буду говорить, что Шамабад — не застава. Не эти стены. Ни это здание, что стоит у меня за спиной. Шамабад — это люди. И я был горд стоять на рубежах Родины бок о бок с вами…
На некоторое время Таран вдруг замолчал. Замолчал так, будто бы не мог найти слов.
— Это все, товарищ старший лейтенант? — Глянув на Толю искоса, сказал Лазарев.
— Так точно. Все. Вернее, почти все.
— Ну тогда продолжайте. Прошу вас не занимать лишнего времени, — сказал Лазарев. — У нас, все-таки, боевой расчет идет.
Таран бросил Лазареву холодный взгляд. И больше ничего не сказал. Вместо этого он пошел к нам, к солдатам. И стал жать руки. Он жал пятерню каждому: и тем, кто стоял в первых рядах и остальным. Даже пролазил дальше, ломая строй.
И погранцы ломали его, этот строй. Ломали, чтобы попрощаться со своим командиром, что стоял с ними здесь, на Границе.
