Падший

Гортензия Деморни нежится в обитом бархатом кресле, крутя локон своих длинных, густых, точно львиная грива, волос. В чертах ее лица светится веселье, и лукавая искра мечется в темно-серых глазах. На ней полупрозрачное платье такого же оттенка, как ее кожа. Среди всех бессмертных детей Никодима Гортензия наслаждается бессмертием больше других. Любительница искусства, она обожает проводить свободное время в личной театральной ложе Никодима в Theаtre de l’Opéra[34] (одним лишь своим присутствием создавая скандалы в белокожем высшем обществе Нового Орлеана), чтобы позже пробовать на вкус лучших музыкантов города. Больше всего ей нравятся виолончелисты. «Их песни точно сахарная вата», – часто говорит она.

Лишь один из бессмертных не входит в этот тайный круг. И хотя это не сразу заметно – ведь в его ореховых глаза тоже горит едва уловимая нечеловеческая искра жажды, а его темная кожа так же приглушенно сияет, – но Арджун Десай не вампир. Он прибыл в Новый Орлеан только в прошлом году по просьбе Джея. Получившему образование барристера под эгидой британской короны Арджуну отказали в просьбе присоединиться к профессии из-за его родословной. Родившийся девятнадцать лет назад в Махараштре, штате центральной Индии, Арджун был этириалом – сыном смертного мужчины и феи-охотницы из Сильван Уайль. Еще одно создание, которому под силу перешагнуть завесу между мирами. Его прибытие в город-полумесяц решило сразу две проблемы: моему дяде, поскольку он имел интересы в отельном бизнесе Нового Орлеана, необходим был юрист с определенным набором навыков, однако Падшим запрещено было приводить новых вампиров в город, согласно договору о перемирии с Братством, заключенному десять лет назад. Меньше чем через год Арджун зарекомендовал себя как истинный член Львиных чертогов.

И вот все они стоят передо мной, прибывшие из разных частей света и со всех жизненных дорог. Каждый хищник получил свой титул по праву. Двое моих кровных братьев, три кровных сестры и один фейри-полукровка.

Лишь долговязый Найджел Фитцрой, вампир, виновный в моей скоропостижной кончине, остается за пределами этой жуткой, но живописной картины.

Ненависть кружится вихрем внутри меня. Я сглатываю, но вены жжет изнутри, и зубы скрипят, а скрип отдается эхом по черепу. Все вокруг становится ярче и четче, точно луч света внезапно направили на погруженную во мрак комнату.

И это совсем не приятное чувство, однако мне хочется в нем раствориться – забыть о других чувствах и здравом рассудке, не беспокоиться ни о чем, кроме жажды разрушения. Есть некая свобода в подобном чувстве. Простота в отсутствии причин.

Поведя плечами, я делаю вдох, который мне совсем не нужен.