7
0Мне и так, и этак, конец, но под столом конец гораздо постыднее.
Потом поняла, что до сих пор сжимаю в руке Лёлькино послание, быстро скомкала его, а комок сунула за пояс юбки.
В напряжении я уставилась на дверь и, затаив дыхание, приготовилась к худшему. Сердце бешено колотилось у самого горла.
Крамер, как назло, не спешил войти, оттягивая, наверное, самый жуткий момент в моей жизни. Взялся за ручку снаружи, медленно потянул вниз, приоткрыл дверь. И я услышала отчётливо:
— Да, скоро уже буду. Выезжаю через минуту.
Дверь приотворилась ещё шире, но тут в приёмной появился ещё один голос — Лидочкин.
— О, Илья Сергеевич, вы уже тут? Так быстро вернулись? Вас тут спрашивали…
— Потом, всё потом, Лидия… Меня нет. Я буквально на секунду, просто забыл кое-что.
Наконец дверь распахнулась полностью. Мне отчаянно захотелось зажмуриться, как в детстве перед прыжком с мостка в холодную воду.
Сейчас он войдёт, увидит меня, убьёт взглядом, потом растопчет словами, ну а потом уволит. И вот тут я с ним даже поспорить не смогу. Проникла тайком в его кабинет? Проникла. Рылась в его бумагах? Рылась. Боже, какой бездарный конец…
Он вошёл в кабинет, сделал несколько шагов к столу и только тут заметил меня.
— Вы что здесь делаете? — спросил грозно.
Ну вот и всё, Ксения Андреевна. Финита ля комедия…
— Я к вам… — залепетала я, умирая от стыда. — Ну… по поводу объяснительной… зашла, а вас нет на месте…
Он придавил меня взглядом, тёмным, тяжёлым, не сулящим ничего хорошего. И таким же тоном произнёс.
— Ах, по поводу объяснительной? Ну я слушаю.
Он прошёл к столу. Взял из лотка верхний листок, пробежал глазами, ещё сильнее нахмурился.
Боже, что ему сказать?
— Я… там немного не дописала.
— В самом деле? — он взметнул брови. Потом положил листок на стол, развернув его ко мне. — Ну, дописывайте.
Зачем я это сказала, идиотка? Не могла придумать что-нибудь другое? Тем не менее пути назад не было.
— А ручку можно?
Он протянул мне золотой Паркер. Пижон!
Я склонилась над столом, чувствуя, что он неотрывно следит за мной. Рука у меня от волнения ходила ходуном. И что тут ещё писать? И зачем ему это представление? Унизить меня перед тем, как уволить?
— Ну? — поторопил меня он, а в его коротеньком «ну» я отчётливо различила насмешку.
Сглотнув, я аккуратно вывела единственное, что пришло на ум: Обещаю больше так не поступать.
Протянула ему злосчастный листок, ожидая от него что-нибудь в духе: а теперь марш в кадры писать заявление.
Но он, взглянув, на мою приписочку, только хмыкнул. Потом снова смерил меня долгим взглядом. Что странно — вовсе не гневным, а как будто изучающим. Но я всё равно залилась краской и потупила взор.
— Ладно, идите.
