8
0
Ловлю себя на том, что сейчас, общаясь с Артёмом, чувствую себя так, будто совершаю что-то противоправное. Испытываю напряжение, даже между лопаток начинает болеть. Хочу, чтобы Артём быстрее ушёл.
— Ты что-то расстроена как-то, Сонь, — хмурится Бразинский, когда я пропускаю его шутку мимо ушей и не реагирую на неё. — С Яром поцапались?
— Что? — удивлённо вскидываю на него взгляд. — Нет, а должны?
— Да он вчера не в духе был, — пожимает Артём плечами. — Обычно в годовщину смерти что отца, что матери, он бухает. А вчера ещё и крупный контракт сорвался.
— Вчера была годовщина смерти его матери?
— Да, — кивает Артём. — Ни мать, ни отец его в детстве вниманием не баловали, знаешь ли, но он почему-то вот так тяжело год за годом переживает их смерть.
— Расскажешь? — во мне вспыхивает интерес. Мне почему-то становится интересно, почему Нажинский такой, какой есть. И тут однозначно корни из детства. Не самого счастливого детства.
— Сонь, Яр — мой друг, — Артёму, кажется, становится неудобно. — Но ведь у вас ребёнок. Это семейное… В общем, не было там особой ласки и любви, понимаешь. Мать была помешана на успешности и презирала своего мужа за то, что у него не особенно-то дела шли вгору. Тот, в свою очередь, устал от этого и от семьи отдалился. А Ярослава вообще время от времени не признавал своим. Считал, что жена нагуляла. И Яру всё детство приходилось доказывать, что он чего-то стоит. Но родителям было мало.
Перед глазами возникает образ маленького мальчика. Умного, чрезвычайно опрятного, но с печальными глазами. Он заканчивает играть на скрипке сложнейший этюд, подобранный совсем не по возрасту, опускает смычок, смотрит с надеждой, но так и не удостаивается даже скупой улыбки от матери. А отца в зале и вовсе нет.
Сердце щемит, и мне в эту секунду очень хочется прижать к себе Ромку и прошептать ему, что я его люблю очень-очень и никогда с ним так не поступлю. Что горжусь им. И сказать, что даже если бы ему было бы нечем похвастать, то я всё равно бы его любила. Просто так, за то, что он мой сын.
А потом вспоминаю жаркий, полный прорвавшейся боли шёпот:
«А как можно, София? Как? Научи…»
Но тут же перед глазами встаёт вид Нажинского утром: полная броня. Как ни стучись, как ни бейся — только сама в лепёшку превратишься."
"Может, ему и не нужно иного? Может, он настолько закостенел в своём одиночестве, что уже ничему извне и не пробиться?
— Ладно, Соф, мне пора, — Артём встаёт. — Может, поужинаем как-то на днях?
Это предложение слишком неожиданное, чтобы я на него ответила. Хоть да, хоть нет.
— М-м… посмотрим, — отвечаю что-то неопределённое, а потом киваю и сразу уставляюсь в ноутбук.
Артём уходит, а я в работу ещё долго не могу включиться. Приходится сильно постараться.
