3
0
Татьяна Рудольфовна, американка русского происхождения и по совместительству наш божественный повар с лучшим борщом и пышными котлетами, приготовила все в лучшем виде, по-нашему. На таких мероприятиях, как сегодняшнее, предпочитал не пить: это как служба, а на ней голова должна быть ясной. А вечером можно накатить для крепкого сна. Да, тридцать шесть подкрались внезапно: нужно что-то расслабляющее, чтобы заснуть. Или приятное. Последнего у меня не было, поэтому иногда позволял себе немного выпить.
Я налил в пузатый бокал выдержанный французский коньяк и залпом осушил, закидываясь лимончиком.
Все началось, когда она потеряла ребенка. Переезд, акклиматизация или черт знает, какая херня, но это произошло. Я переживал. Ира впала в депрессию. Психотерапевт посоветовал попробовать снова. Мы два года пытались зачать: я здоров; она здорова. А толку ноль. У нас был разный резус-фактор: у меня минус, у нее плюс.
Ира так горевала и хотела ребенка, что я предложил ей варианты: если со мной не получается, то она вольна в своем выборе, вплоть до расставания. Это у меня резус-отрицательный, а она молодая и здоровая таких восемьдесят пять процентов населения. Проблем с зачатием быть не должно.
Это было моей фатальной ошибкой. Ира вбила себе в голову, что я хочу развестись и найти бабу, которая мне родит без всяких заморочек. Начала безумно ревновать и взращивать в себе уверенность в моих изменах.
Я не изменял жене, хотя в наших отношениях осталось очень мало по-настоящему родного и сокровенного. Даже секс стал механическим действием либо для зачатия, либо для удовлетворения физиологических потребностей. Сейчас и это сошло до необходимого минимума. Детей я уже перехотел, а удовольствия не получал.
О любовнице не задумывался. Нет ее здесь. Та единственная, ради которой готов нарушать любые правила, собственные принципы и даже брачные клятвы, осталась в другой жизни. Надеюсь, она счастлива. Меня вот Бог наказал.
"— Алена… — проговорил и в памяти очень четко вспыхнули невероятные совершенные черты: губы, волосы, божественное тело и пронзительный взгляд. Я сжал бокал с такой силой, что хрусталь рассыпался в моих руках, окрашивая алым светлый мрамор. Боль отрезвила, прогоняя видение.
Я запрещал себя думать об Алене. Но ее присутствие всегда ощущал: три года болело. Каждую секунду ныло в груди. Эта боль стала моей неотъемлемой частью. Болит — значит, живой.
