7
0
«Нобелевская премия за две тысячи двенадцатый год, — оперным басом пропел суфлер и, помолчав, жалобно пискнул: — Наше дело правое, мы победим!»
Соня открыла глаза, увидела на черном кубе расплывшуюся тушу. Рукав на локте простертой руки лопнул по шву, лопнули брюки, вместо лица багровая лепешка. Слепили из какой-то дряни, водрузили на постамент. Это было смешно, и Соня засмеялась.
Внутренний суфлер возмущенно квакнул, но его заглушил громкий голос откуда-то сверху. Соня не понимала ни слова. Голос говорил по шамбальски. Багровый вождь и Учитель, не меняя позы, принялся отвечать, тоже по шамбальски, и Соня заметила, что обращается он непосредственно к черепу.
«Ему кажется, будто череп вещает, — подумала Соня. — Кто-то залез наверх, спрятался и дурачит необозримого вождя. А он верит, верит. Голос как будто знакомый. Нет, не может быть! Господи, где я? Что происходит?»
Послышался глухой удар. Это Йоруба упал на пол, забился в судорогах. Вождь-учитель все еще стоял, простирал руку, но сюртук и брюки стремительно расползались на нем, из прорех лезло нечто красное, похожее на мясной фарш. Соне показалось, что каменная плита под ногами покосилась. Зал наполнился жутким воем.
Огромная бесформенная гадость медленно сползла с постамента и шлепнулась на пол. Соня едва не задохнулась от чудовищной вони. Багровое, рыхлое, влажное, смешанное с клочьями светлого выходного костюма, шевелилось и хлюпало на древних плитах. Языки свечей взметнулись вверх и погасли. Соня кинулась бежать, куда угодно, подальше от этого хлюпанья и вони.
— Соня!
Она не сразу поняла, кто ее зовет, потом увидела фонарный луч.
— Ты цела? Ничего не болит? — спросил Дима.
Сразу несколько лучей, топот, голоса.
— Ужас, какая вонь. Соня, как вы себя чувствуете? — это была Орлик.
— Фазиль пошел наверх, сейчас включит прожектор.
— Нужно спустить еще лестницы.
— Куда делся господин Хот? Объяснит мне кто-нибудь, что это за фокус?
Соня узнала голос Петра Борисовича. Наверху вспыхнул прожектор. В круге света лежала бесформенная масса, уже не такая огромная, она уменьшалась на глазах, темнела, но все еще воняла.
— Петр, ты спрашивал, где господин Хот? Вот он, полюбуйся.
Петр Борисович замер с открытым ртом, глядя на Федора Федоровича Агапкина в джинсах, куртке, разноцветной вязаной шапке. Рядом стоял еще один старик, совсем древний, в ушанке и ватнике.
