7
0У него было обычное тело пожилого, крупного, неспортивного, любящего хорошо покушать мужчины. Разве что совершенно безволосое и кожа слишком красная, словно кипятком ошпаренная. Петр Борисович подумал, что Зигги пережарился в солярии.
Обычное мужское брюхо вздымалось над узкими плавками. Понятное дело, пиво, сардельки, свиные ножки. Брюхо напоминало половину огромного красного, туго надутого мяча. В середине, там, где у всех людей пупок, было совершенно гладкое место. Ни впадины, ни шрама. Ничего.
Через мгновение Хот прыгнул в воду. Петр Борисович тут же с невероятной скоростью поплыл к кафельному краю, выскочил из воды, как пробка. Помчался в душ, долго мылся, пытаясь объяснить себе, почему не мог ни секунды находиться в одной воде с существом, у которого нет пупка? Какая сила выкинула его вон из бассейна?
Разные бывают патологии, мало ли, может, когда-то удалили пупочную грыжу, а следа не осталось, потому что…
Но никакого разумного, утешительного объяснения так и не нашлось. В голове звучали слова симпатичного старика садовника: «Хзэ был здесь… черт по вашему».
Москва, 1922— Ну, в общем, я бы все равно уехать никуда не смог, — сказал профессор, выслушав подробный рассказ Федора, — няню я не оставлю, а дорогу она, конечно, не выдержит. И с Маргошкой что делать?
Он был поразительно спокоен, даже весел. Он смеялся, слушая, как Гурджиев определил у Федора старый перелом, как старуха, подруга самой Елены Петровны, вещала о графе Сен-Жермене.
Федор описывал первую встречу с Эрни за обедом, когда Гурджиев пытался заставить его молчать и представил доктору итальянцем, заикой, своим учеником. У Михаила Владимировича выступили слезы от смеха.
Федору все это не казалось таким уж смешным. Прибежала Марго, профессор стал вместе с ней корчить рожицы, попросил изобразить оракула. Это был новый фокус. Марго встала на задние лапы, сморщилась, выпятила губу, сложила пальцы колечками у глаз и принялась пищать что-то. Профессор хохотал до упаду, Федор тоже не удержался от смеха, Марго правда в эту минуту напоминала товарища Гречко. Получив за представление сладкий сухарик, обезьянка уснула на плече у профессора. Он улыбался и поглаживал ее хвост.
— Что ты так смотришь, Федя? Да, я не рыдаю, не рву на себе волосы. Видишь ли, я сейчас совершенно счастлив. Миша выздоровел, Таня вернулась. Я мог потерять их обоих. Миша таял на глазах, я видел, что ему осталось немного. Ночами жар под сорок. Пленки забили дыхательные пути. А Таня? Сколько еще она протянула бы в тюрьме? Ты сделал для нас невозможное.
— Я это сделал для себя.
— Я знаю, Феденька.
На этом оба они замолчали, еще немного посидели молча и отправились спать.
Федор лег как обычно, в бывшей Володиной комнате. Спать осталось часа три, не больше.
