9
0Ой, мамочки, они танцуют, они смотрят на меня! Простите, не могу, не понимаю, — она отвернулась и отошла.
— А я вообще ничего не вижу, — Дима снял очки, потом опять надел, — объясни, что ты там углядела.
Соня кинулась к своей сумке, вытащила мобильник.
— Я почти уверена, что не получится, но все-таки попробую заснять. Тут довольно мощная видеокамера, правда, я еще ни разу ею не пользовалась. Череп лучше поставить на табуретку, так удобней.
С телефоном в руке Соня медленно передвигалась вокруг табуретки на коленях. Дима светил фонарем на череп, направлял луч то в затылок, то в глазницы. Орлик отошла подальше, в угол.
— Мне немного не по себе, — призналась она и натянуто улыбнулась, — я лучше потом посмотрю, на экране.
Действо длилось минут десять, в полной тишине, слышен был только шорох Сониных джинсов по плитке пола и мягкий гул люминесцентных ламп. Наконец Соня поднялась с колен. Дима выключил фонарик.
— Череп убираем в сейф прямо так, голышом? — спросила Орлик.
— Конечно. Что ему сделается? — Соня сохранила отснятое, бросила телефон в сумку. — Пойдемте наверх, там перегоним в компьютер и просмотрим. Сама не знаю, что получилось."
"Глава пятнадцатая
Москва, 1922Валя Редькин жил один, в крошечной комнате туго уплотненной квартиры на Сретенке. Он так ослаб, что Михаил Владимирович не решился везти его туда, оставлять одного, и повез к себе.
Утром Валя крепко спал, Михаил Владимирович не стал его будить, уехал в больницу, провел там весь день. Доктор Тюльпанов пытался узнать подробности операции, уговаривал позвонить Бокию, сказать, чтобы ни в коем случае не выпускали из тюрьмы Уфлиса.
— Операция самая ординарная, под гипнозом больная уснула, пуля повредила несколько брюшинных вен. Больная потеряла слишком много крови, в этом вы, Николай Петрович, оказались правы. Спасти ее не удалось, — сухо сообщил профессор, — звонить я никому не стану. Пусть там, на Лубянке, сами решают, кого сажать, кого выпускать.
— Обиделись, что я ушел? — вкрадчиво спросил Тюльпанов. — Подумали, я испугался, не хочу влезать в это?
— Перестаньте, Николай Петрович, честное слово, мы с вами не гимназисты младших классов, чтобы обижаться, — поморщился профессор.
— Стало быть, вы меня не осуждаете? А то я переживаю, вдруг вы думаете обо мне дурно?
Михаил Владимирович только улыбнулся в ответ.
— Вот, чтобы вы поняли, как я к вам отношусь, я сам сегодня же непременно позвоню на Лубянку и потребую держать Уфлиса взаперти, под стражей, — пообещал Тюльпанов.
Однако звонить не пришлось. Бокий лично явился в больницу и первым делом сообщил:
— Уфлис признался, что сам выстрелил в Аделаиду Карасеву, из ревности. Лена Седых уже передала мне пулю, мы проведем экспертизу, но в общем, и так все ясно. Где Редькин?
— У меня. Спит.
