7
0Кроме ожога от паяльника на левой ладони, у него обнаружились еще синяки и шишки на голове, на коленях и локтях.
— Я предупреждал, вам нельзя поднимать тяжести. Почему вы меня не послушали? И объясните мне, ради бога, кто и за что вас так странно побил? — сердито спросил Михаил Владимирович.
Линицкий лежал на кушетке, он сделал знак, чтобы профессор наклонился к нему ближе, и зашептал сквозь тяжелую одышку:
— Каждую ночь они приходят ко мне, даже когда я не сплю, я вижу их лица, слышу голоса. Они разговаривают так, словно меня нет. Никто из них на меня не смотрит, только маленький Стасик иногда взглянет быстро и отворачивается.
— Маленький Стасик, шестилетний внук жандармского полковника? — осторожно уточнил профессор.
— Да. Он один простил меня и жалеет, он дитя, ангел, никаких грехов с собой унести не успел. А остальные, взрослые, ушли не раскаявшись, с неотпущенны ми грехами, им тяжело, они меня простить и пожалеть не могут.
— Однако ведь не они вас бьют, — профессор смущенно кашлянул, — да, я понимаю, все это очень мучительно.
— Вы не понимаете, нет! — Вячеслав привстал на кушетке, лицо его исказилось, на лбу выступил пот. — Вы не можете понять, вы никого не убивали!
Жена Линицкого, крепкая сорокалетняя большевичка, чиновница Комиссариата народного образования, явилась в госпиталь и сообщила, что тяжестей Вячеслав не поднимает никаких, она аккуратно следит за этим. У него в последнее время нарушилась координация, он бьется обо все острые углы головой, коленями, локтями, спотыкается на ровном месте, льет на себя кипяток из чайника, защемляет дверью пальцы. Он почти ничего не ест и постоянно бормочет что-то по польски.
— Строго между нами, — добавила товарищ Линицкая, понизив голос, — я часто замечаю, как он молится. Распятие повесил у кровати. Я сняла, опять повесил. Это совсем уж нелепо, Вячеслав давно порвал с католицизмом, он убежденный атеист."
"Кровотечение долго не удавалось остановить. Сестра и фельдшер замучились, никто не понимал, как такое может быть. Михаил Владимирович оставил Линицкого в госпитале, потребовал для него отдельную палату. Вечером пришел Валя Редькин.
— Я идиот. Нет, хуже, я мерзавец, — заявил он профессору после короткого разговора с Линицким, — я обязан был это предусмотреть.
— Что — это? — спросил Михаил Владимирович.
— Мне уже приходилось сталкиваться с подобным эффектом не однажды, и последствия всегда ужасны, — продолжал Валя.
Он так нервничал, что не услышал вопроса. Профессор налил ему воды.
— Успокойтесь и объясните, в чем дело?
Валя жадно осушил стакан, взглянул на профессора огромными испуганными глазами.
— Вы все слышали во время операции.
