Не притворяйся

– Я мог быть каким угодно, но я никогда не желал твоей матери зла. Я не пытаюсь оправдать своё поведение, мне за него стыдно. Но оно точно не было вызвано желанием навредить. Мне было тяжело. Конечно, не тяжелее, чем вам, но тот момент я не был способен думать об этом, проще было убегать от проблем. Думал, что само собой рассосётся, почти убедил себя в этом, – судя по всему, отец пришёл к тому же выводу о нашем разговоре, что и я, потому что на этот раз он и вправду не стремится обелить себя, наоборот, до меня достучаться.

Смотрит отчаянно, говорит непривычно мягко, ломано.

И ведь знаю, что прав – не того типа человек, чтобы намеренно издеваться над кем-то. Да, слабость духа довольно часто проявляется жестокостью, но ведь не специальной. Ему искренне жаль, уверен, если повернуть назад – иначе бы себя вёл."

"И я давно ждал от него подобных слов. Целых полгода одновременно и избегал этого разоблачения, и надеялся.

Только легче всё равно не становится. Внутри всё ещё ковыряет что-то. И я даже знаю, что. Чётко помню, гораздо лучше, чем хотел бы.

– Если так, то почему на твоём лице было облегчение, когда её не стало?

От собственных слов даже жутко становится.

Может, я ошибся? Может, неверно воспринял то выражение его глаз, потому что досада на него мешала видеть трезво?..

Сжимаю челюсть. Если бы допускаю хотя бы малейшую такую возможность, почему вот совсем не тянет забрать слова назад? Скорее наоборот, повторить их ещё и ещё, чтобы отец, наконец, нарушил эту невыносимую паузу.

В молчании тоже довольно многое. И рад бы думать, что он просто ошарашен и не понимает, как я мог такое предположить, но вот не этим пауза пропитана.

Я бы с радостью признал, что это я такой неблагодарный придурок, ужасно думающий про близких, извинился бы хоть сто раз – да только отец взгляд отводит, когда снова на него смотрю.

Если он и ошарашен, то тем, что я, оказывается, слишком много чего замечал.

Ещё несколько секунд в молчании… Наверное, мы оба не шевелились в это время. Но вот он вздыхает, качает головой, снова смотрит на меня, осторожно, замявшись – и горько ухмыляется, уловив, что всё я понял. С темы уже не срулить.

– У тебя когда-нибудь были страшные мысли, жуткие и жестокие, за которых до сих пор стыдно, несмотря на то, что это только мысли, которым никогда не смог бы окончательно отдаться?

Серьёзно? Он и вправду за эту паузу не сообразил родить что-то кроме «у всех так бывает»?.

.

– Если я и думал о смерти близкого человека, то только о том, насколько это будет хреново. Но буду знать, что ты считаешь свою ничтожную мимолётную радость от её смерти нормой, которая у любого бывает, – на этот раз меня прорывает настолько, что голос срывается от эмоций. Говорить безучастно не получается, да я и не собираюсь пытаться.