Не хочешь по-хорошему?

Ангелина так красива в белом платье с убраными в высокую прическу волосами, что хочется взвалить ее на плечо и утащить в свою берлогу. — Твое желание наконец сбылось Сереж.

Больше она не может произнести ни слова, поднимает глаза к потолку, только бы не потек макияж, и я понимаю, что моя очередь продолжить.

— Я твой… папа, — сказать оказывается куда труднее, чем мне казалось, и горло снова сдавливает, но я понимаю, что это хрупкие ручонки сына обхватывают мою шею, и Серега повисает на мне и едва удается усидеть и не рухнуть поверх городка с машинками. — Я твой папа, сынок.

Пацан молчит, и становится страшно, что что-то не так, и я поглаживаю маленькую спинку и поворачиваю голову к сыну.

— Ты как?

Серега кивает и продолжает меня обнимать, не произнося ни слова.

— А если я и твоя мама поженимся, не станешь возражать?

Отрицательно мотает и все еще сжимает.

А я поднимаюсь на ноги, прижимая Серегу к себе, и подхожу к Ангелине, которая усердно пытается стереть с глаз слезы, не размазав тушь.

— Сын не против, родная, может уже переедите ко мне?

Ангел вздергивает подбородок и с видом царствующей королевы отрицательно мотает головой.

— Приличные девушки до свадьбы с парнями не живут.

— Где ты это вычитала? В томике хороших манер за восемнадцатый век? — улыбаюсь, все еще поглаживая спинку нашего ребенка, и вздыхаю, ловя еще один наигранно суровый взгляд. — Ну хотя бы на ночь останешься сегодня?

— Ночевки до свадьбы тоже исключены… — ловит мой предостерегающий взгляд и сдается. — Я спрошу у Татьяны Петровны.

Нам пора уходить, прием в честь начала нового учебного года начнется через сорок минут, а если учесть что директору следует прибыть раньше остальных, мы уже опаздываем.

"— Сереж, нам пора идти, солнышко, дай папе обуться, — Ангелина смотрит на повисшего на моей шее сына и улыбается, и тот разжимает руки, и я замечаю какие у него раскрасневшиеся глазки. — Завтра у нас выходной, и мы проведем целый день втроем, а сейчас нам надо идти, любимый…

— Ты завтра приедешь? — Серега обращается ко мне, и я киваю и опускаю его на пол, цепляя маленькие ручонки в свои.

— Когда ты проснешься я уже буду здесь.

Сынок улыбается когда Ангелина целует его заплаканное личико, а я в который раз поражаюсь насколько был слеп, когда думал что она Ольховского назвала любимый, когда разговаривала по телефону при мне. Искренне и самозабвенно она называет так только Серегу, потому что его больше жизни любит. И я не уверен, что смогу когда-то претендовать на такое обращение.