Изобличитель. Кровь, золото, собака

Молодая, темпераментная… Мне барина даже чуточку жалко стало: вы ж мужчина, меня поймете… Не поверите, искренне угодить хотелось…

– И до сих пор так продолжается?

– Нет. С неделю назад госпожа Иоланта мне велела в молоко барину уже другой порошок сыпать, розовенький такой. Но так же, как и с белым, вот столько примерно. – Он показал на ногте большого пальца.

«Ага!» – сказал себе Ахиллес. Вероятнее всего, заморив пана Казимира своим зельем, эта шайка решила на некоторое время применить другое, на сей раз укрепляющее силы: ему ведь скоро в Самбарск ехать, знакомых навещать, венчаться, на свадебном обеде сидеть. Нельзя, чтобы он выглядел вовсе уж совершеннейшей развалиной, которую придется водить, поддерживая за руки. А потом, когда он с молодой женушкой вернется в Красавино, теплое молоко на ночь будет ему подавать уже она, и что туда будет подлито или подмешано, лучше не думать…

– Ну вот что… – начал он было.

Дверь распахнулась без стука. Вошедший успел сказать:

– Вот что, Денисыч… – но, заметив Ахиллеса, замолчал и вежливо поклонился. – Ваше благородие, я никакому такому тайному разговору не помешал?

По описанию Артамошки Ахиллес без труда узнал загадочного Алешку: «белявый, в кудрях, одет франтовски, а в глазах порой – шилья». Действительно, одет был парень с некоторым шиком: не господский, но приличный костюм, городская рубашка вместо косоворотки, лакированные ботинки, синяя «бабочка», канотье вместо картуза.

Держится вежливо, со всем политесом, но в глубине глаз порой промелькивает что-то такое, отчего хочется от всей души заехать ему в зубы рукояткой браунинга…

– Помилуй, братец, какие тут могут быть тайны? – с деланым удивлением спросил Ахиллес. – Вот объясняю Матвею Денисычу, что бифштекс я люблю средней прожаристости, не с кровью, но близко к тому, а он, на мой вкус, чересчур прожаренные подает…

– Понятно. Разрешите перебить буквально на секундочку, ваше благородие?

– Конечно, – сказал Ахиллес.

Алешка как ни в чем не бывало обратился к повару:

– Денисыч, барин мой просил напомнить, чтобы ты сегодня ему в судака по-польски розмарин не клал. Он тебя уж раз предупреждал, что розмарина терпеть не может, а ты забыл, видимо.

– Запамятовал, – смиренно сказал повар. – Не извольте беспокоиться, в этот раз не забуду.

– Ну смотри, – шутливо погрозил ему Алешка и еще раз поклонился Ахиллесу: – Счастливо оставаться, ваше благородие!

И вышел, тихонько притворив за собой дверь. Ахиллес оказался в сложном положении: этот молодчик мог остаться у двери и подслушивать их дальнейший разговор.