Изобличитель. Кровь, золото, собака

В центре – бриллиант чуть ли не в тридцать каратов[77], вокруг – дюжина сапфиров чуть поменьше. Фамильная драгоценность, сработана каким-то знаменитым петербургским ювелиром александровских времен – я имею в виду, времен Александра Первого. Стоит баснословных денег. Но при чем здесь вы?

– Княгиня оставила брошь незадолго до моего появления. И не нашла ее после моего ухода. Она тут же побежала к мужу… У них и раньше, случалось, пропадали драгоценности, правда, не такие дорогие, и ее золотые часики, и золотая табакерка князя… Грешили на прислугу, но никого так и не удалось никогда уличить… Князь с камердинером провели расследование на скорую руку. Никого из прислуги в большой приемной в это время не было – и у каждого или каждой был свидетель, а то и не один, это подтверждавший. В это время там был только я… – Он поднял на Ахиллеса полные слез глаза. – Но я не видел броши! Вы же прекрасно знаете этот стол в большой приемной – красного дерева, скатертью не покрыт, на нем никогда ничего не стоит и не лежит, я не мог бы не заметить брошь…

– Да, – задумчиво сказал Ахиллес. – На этом столе она была бы заметна, как след от грязного солдатского сапога на белоснежной простыне… Далее.

– Князь сказал: княгиня уверена, что оставила брошь именно там. Вся прислуга обыскивала дом чуть ли не до полуночи, заглядывали под мебель, даже ковры поднимали, искали в комнатах прислуги… Бесполезно. И тогда вспомнили обо мне… Знаете, что самое удручающее, Ахилл? Он не кричал, не ругался, не стращал полицией. Разговаривал ровно, спокойно, даже словно бы дружелюбно, этак покровительственно. Сказал: он прекрасно понимает, что порой и у самых приличных молодых людей случаются невзгоды разного рода, срочно требующие немалых денег… Если я верну брошь… или скажу, у кого она сейчас, он не станет ничего предпринимать, но о посещении их дома придется забыть. Я разубеждал его как мог, клялся и божился, давал честное слово дворянина… Он только скептически усмехался. Потом сказал с невероятной брезгливостью: «Позвольте вам выйти вон». Я ушел, как побитая собака, как оплеванный, долго ждал дома, что нагрянет полиция, но она так и не появилась…

– Ничего удивительного, – сказал Ахиллес. – В полицию он обращаться не стал. Во-первых, против вас не было ни прямых улик, ни свидетелей. Во-вторых, он прекрасно понимал, что у вас было достаточно времени, чтобы спрятать брошь так, что ее не найдет никакая полиция, хоть со всей империи ее сгоняй…

– Но я не брал!

– Я и не говорю, что вы взяли. Я имею в виду, он именно так и рассуждал, потому и не обратился в полицию. Понимаете?

– Понимаю… Я сидел, сидел… Потом подумал, что они с княгиней наверняка расскажут все Ирине… И понял, что не могу больше жить.