Его тайные наследники

Быстро вон!

— Обещаю, больше такого не повторится!

Два широких шага, меня толкают в угол, прижимая к стене.

Сильная рука впивается в затылок, сжимая в кулак горсть волос.

Горячее, бурное дыхание обжигает щёки и губы, заставляя покрыться мелкими мурашками и живьём сгореть.

— Ты меня раздражаешь, Смирнова! Поняла!

Шутки в сторону.

Теперь мне становится страшно.

На полном серьёзе.

И даже немного больно…

От того, как он шею мою сдавил.

И горячо…

От того, как опасно и настойчиво он ко мне всем телом прижался.

Всё. Довела. До пика.

Сейчас грянет шторм.

Набирает побольше воздуха и рычит:

— Как ты мне только могла понравиться? Как я… тогда… у камина… В общем неважно! Ты похожа на чучело! Пахнешь молью и старой девой.

Отталкивает от себя, потом за локоть хватает, волоча к выходу. Выставляет в коридор. Позади раздаётся такой сильный хлопок от двери, что окна вибрируют.

Все сотрудники замирают, глядя на меня. А у меня глаза щиплет. Потому что так больно словами меня ещё никто не бил.

Возвращаюсь к детям, словно мумия.

Я сейчас вообще никакая. Больше не из-за пакостей сорванцов, а из-за тех слов, которые о себе услышала.

— Одевайтесь. Домой едем.

Бросаю двойняшкам куртки.

Будто всё понимая, они моментально меняются в лицах, поджимая губы.

Шаловливые моськи сменяются, я бы даже сказала, помутневшими, какими-то взрослыми лицами. Их взгляды становятся как у взрослого человека, будто всё понимающие.

— Я же тебе говорил, надо было, булавку… — шушукаются там втихаря в уголке, помогая друг другу натягивать шапки на блондинистые макушки.

— Кнопку? Но это уровень ясли.

— Хватит! Оделись? Шагайте к лифту! У вас, молодые люди, очень и очень серьёзные проблемы! Даже не представляете себе насколько…

Беру сыновей за руки, выхожу на свежий воздух. На улицы, как обычно, дубак. Молча идём к остановке, периодически поскальзываясь на ледяной дорожке.

Высказывать им что либо, шлёпать по задницам — бесполезно. Мы уже это проходили. На них не работает. Характеры лютые! К гиперактивным нужен другой подход.

В голове отчего-то снова и снова звучат обидные словечки босса:

«Чучело…

Моль…

Старая дева…»

Иду по улице с опущенной головой, в обеих руках сжимаю маленькие ручки в варежках. Смотрю на подол своего старого пуховика, на старые, износившиеся сапоги, хочется рыдать от своей ущербности. От того, что не могу жить лучше, как бы ни старалась!

По щеке скатилась слеза.

За ней ещё одна.

Так больно мне давно никто не делал.

Я вообще редко плачу.

Всегда слёзы сдерживаю, чтобы детишек не расстраивать.