Моя навсегда

Я пыталась его успокоить и уложить спать, но это только больше его злило, и, в конце концов, он принялся на меня кричать, что я ничего не понимаю.

– Ты ничего не понимаешь! – орал он. – Ты думаешь, он такой благородный рыцарь, которому есть чертово дело до моего благополучия?

– Конечно, ему есть дело до твоего благополучия, ты же его сын. А зачем, по-твоему, он приезжал? – возмущалась я.

На этот вопрос Митька мне не смог дать ответа.

– Вот видишь! – устыдила его я.

– Если я не знаю, какого черта он приперся, это не значит, что твоя версия правильная, понимаешь? Есть миллион причин.

Может, ему деньги нужны. Хотя нет, денег у него хватает.

– Может, тогда он решил ими с тобой поделиться? – фыркнула я, а Митька только запустил в меня кроссовкой.

– Да что он тебе сделал? Из-за чего ты сходишь с ума, Митька? – кричала я в ответ.

– Все и всегда находят его очаровательным, и ты тоже, да?

– Нет! – клялась я, но моя ложь была так очевидна, что Митька оттолкнул меня на диван и скривился.

– Нет, ты считаешь, что я не прав. Ты считаешь, что мой отец – чудесный благородный человек с золотым сердцем, а я – чудовище.

Что ж, отлично. Пусть так. Он всех умеет облапошить, потому что все это – почти правда. Понимаешь ты, глупая ты Соня, почти правда. Это просто омерзительно, что бывают такие люди! – плевался он. – Почти ангелы."

"Затем Митька ушел к себе и, несмотря на ранний час, позвонил своей матери. Он не закрыл дверь, но даже если бы и закрыл, я все равно все услышала бы. Митька требовал, чтобы мать больше никогда не разговаривала с «этим человеком», спрашивал, как она могла и что-то про то, что это – не ее дело. Что это, я не знала, но предположила, что «это» – комплексное понятие под названием «Митина жизнь».

Митина жизнь – это только его дело, и больше ничье. Удивительно, как много у Митьки границ. Затем спросил, зачем мать дала отцу адрес. Затем взорвался: узнал – только в тот момент, – что на самом деле тетка предложила ему квартиру после хлопот отца. Митька швырнул трубку и завалился спать. Сигнал капитуляции.

Днем он болел, был бледным и молчаливым, но куда более мирным. Спросил, когда я снова планирую его предать. Я протянула чашку с холодным кефиром и поинтересовалась, какое такое преступление совершил отец, что он его так ненавидит.

Митя молча допил кефир, оттолкнул чашку от себя так, что та опрокинулась и остатки кефира пролились на скатерть. Но и этого Мите показалось мало. Щелчком пальца он столкнул чашку на пол, и та разбилась, испачкав пол.

– Ну, отлично, будем посуду бить! – возмутилась я.

– Если я узнаю, что ты с ним видишься или разговариваешь, то выгоню тебя из дома, – сказал он в ответ.

Несколько минут я ошарашенно молчала.

– Выгонишь?

– Да, – подтвердил он с ледяным спокойствием.