Мой родной чужой

Лара не давала мне приближаться к себе, уходила от тесного контакта и, кружа по рингу, пытаясь пробить дальний удар. Я слишком поздно заметил ее кулак. Нет, блок поставить не успеть, если только отбить удар, но этим я мог сделать Ларе больно.

Решение было интуитивным, хотя мой инстинкт самосохранения явно голосовал против. Я принял удар. Лара попала ровно в то же место, что и Фил. Черт, а ведь синяк уже почти прошел. Перчатки смягчили удар и все-таки Лара не тренированный мужик, так что получилось больно, но терпимо. Я пошатнулся, но устоял, а жена замерла на месте. Глаза её расширились.

Думал Лара испугалась. Надеялся, что сейчас как минимум пожалеет меня, попросит прощения, но жена удивила меня. Она шагнула и ударила снова: с размахом, от души, со всей силы. И в этот раз я даже рук не поднял, не попытался защититься. Лара двинула по животу, а я лишь расставил руки, позволяя ей делать всё, что хочет.

Зачем? Я и сам не мог сказать. Но в тот первый раз, когда жена ударила меня, что-то мелькнуло в её глазах, нечто живое и важное. И я терпел. Потому что с каждым ударом её ненависть медленно, но таяла.

Серия яростных ударов под конец стала для меня откровением. И когда Лара научилась так боксировать? Или это злость так её подстёгивает?

Никто из нас не произнес и слова. Ларе видно мешала капа, а я просто не знал что и сказать. Стоял как истукан и позволял жене лупить меня, как хочет. Удар следовал за ударом, пока из глаз Лары не полились ручьи слез.

Тяжело дыша, она остановилась и посмотрел на меня с такой болью, словно это не она, а я лупил её.

Силы покинули Лару резко, ноги её подкосились, глаза закатились. Я бросился к жене и, подхватив свою валькирию, нежно прижал к себе. Ее слезы уже мочили мою грудь.

Жена едва могла пошевелиться, но всё равно снова попыталась ударить меня. Большие кожаные перчатки слабо скользили по моей влажной от пота груди. Сил у моей драчуньи почти не осталось.

Возникло ощущение, что Лара близка к истерике, да и мне было херово. Я чувствовал себя так, будто мне всунули в сердце кинжал и медленно проворачивают его в ране. Какой же я мудак! Самый мудачный мудила на всем белом свете. Довёл жену до такого.

— Заинька, — прошептал я давно забытое нежное обращение, — хочешь ты сейчас отдохнешь и еще мне по морде надаешь?

Жена всхлипнула и подняла на меня заплаканные глаза. Она уже давно сбросила с себя перчатки и вытащила капу.

— Ты дурак, Женя?"

"— Конечно, дурак! Я даже хуже, просто непроходимый идиот! Лар, я ужасный, но я исправлюсь. Честно.

Жена пристально смотрела на меня несколько секунд, а затем коротко кивнула. Она что, мне верит? Господи, спасибо!

— Нужно обработать ссадины.

— Ерунда, — отмахнулся я, не желая разрывать объятий и отходить от жены.

— Не ерунда. Пошли ко мне, приложим лед.