14
0Оттого редко бывали в гостиной — самой большой и плохо отапливаемой комнате флигеля, никого не принимали с визитами.
Анна сама предпочла бы, конечно, трапезничать в кухне — самом теплом помещении дома, но мадам Элиза от этого предложения пришла в ужас.
— Нет, конечно же, нет! В кухню барышне хода нет, я же тебя учила! Нужна кухарка — к себе зови, а в кухню спускаться для барышни…
Хорошо, что мадам Элиза не знает о ее прежних визитах в белую кухню усадебного дома, подумала тогда Анна. Интересно, какое наказание она бы получила в те дни? И снова вспоминала о прошлом, когда можно было жечь свечей столько, сколько душе угодно, когда не думали вовсе о том, хватит ли чая до конца месяца или придется закупать, когда не чинили белье и одежды по нескольку раз и не думали, надолго ли хватит починки.
Анна поймала внимательный взгляд Ивана Фомича, подкладывающего в печь дрова, принесенные со двора. В который раз он как-то странно смотрел на нее, бросая поленья в пламя, и этот взгляд еще недавно зародил в ней смутные подозрения. Анна поманила к себе его, когда он, кряхтя, выпрямился и уже направился к выходу.
— Сколько дров осталось, Иван Фомич, на дворе? Сколько вязанок? — и только глаза прищурила, когда тот отчего-то покраснел. А потом зашипела как кошка, которой прищемили хвост. — Глупцы! Глупцы! Вы ж нынче вольные с Дениской. Подадут жалобу за воровство, и далее что? Грешно же, Иван Фомич! Где рубите? Хоть подальше от усадьбы?
— За дальней просекой, — виновато опустил голову Иван Фомич, комкая в ладони край овчинного жилета, что носил в эту холодную пору в доме. — Нам Титович подсобил. Несколько деревьев всего. Коли Титович не проговорится, а он человек-надежа, то и не проведает никто.
— Этот лес принадлежит Оленину Андрею Павловичу, и то, что ты его рубишь… пусть даже несколько деревьев, — у Анны даже голова кругом пошла от минутного страха. Сначала Дениска с его силками на птицу и мелкого зверья, а теперь вот и дрова. Управителю Милорадово уже довольно, что предъявить им, коли все вскроется. Да ладно Модест Иванович, не прознал бы Оленин о проделках ее слуг!
А потом снова тот самый укол в сердце короткий, словно кто-то решил всякий раз именно так напоминать ей о нем — через мимолетную, но такую острую боль в груди при упоминании его имени. Анна не могла оттого читать без перерывов письма от тетушки, что доставляли из Москвы, но и ждала те с таким нетерпением, какого даже не подозревала за собой. Хотя бы весточку получить, что жив-здоров, ведь только из письма, датированного началом декабря 1814 года Анна узнала об увечье Андрея. Она помнит, как покраснела тогда от стыда за свое поведение в то утро визита, когда он, нарушив правила этикета, просил ее присесть, понимая, что не может этого сделать, пока она на ногах.
