Мой ангел злой, моя любовь…

Но все же вышла, встала возле него, сложив руки на груди то ли пытаясь согреться на утренней прохладе, то ли показывая свое недовольство. Стала смотреть на него через зеркало, которое Прохор установил на столике, прислонив то к стопке книг, а сам уже наносил мыльную воду на щеки Андрея, готовясь убрать трехдневную щетину с его лица.

— Вы были у Александра Ивановича, Андрей? — тихо спросила она, прекрасно зная, что его не было этой ночью в палатке у Кузакова.

— Не могли бы мы обсудить это после, ma cousine, после того как я закончу с туалетом? — спросил в ответ Андрей, отводя от лица руку Прохора с лезвием. — Вы, должно быть, забыли, но это довольно интимный процесс. Или мне стоит выйти из палатки, дабы не смущать вас этим действом?

И снова этот взгляд в зеркало — обвиняющий и отчаянный. И снова он начинал ненавидеть себя за все, что произошло в последний год, за то, чему позволил когда-то случиться прошлым летом. Осознавая, насколько виноват перед ней за ту единственную ночь, которая дала ей надежду, привязала ее к нему еще крепче, чем было. А его — к Мари, потому что разве мог он оставить ее среди чужих земель, одну, без знакомств и связей. Тем паче, когда Европу сотрясали кровопролитные сражения.

— Вы снова получили вести из России? — Андрей давно ждал этого вопроса. Еще вчера вечером, когда заметил, что она в который раз читает письма, адресованные ему. Значит, снова ему предстояло выслушать речи, которые он уже успел узнать столь хорошо."

"Ранее каждое слово причиняло ему острую боль, вызывало в нем горечь разочарования и потери, от которой долгое время не мог избавиться. Ранее эти слова вызывали в нем бурю эмоций, ранее он отвечал на них, пытаясь заставить ее замолчать, прекратить свои речи, и его ответы тянули за собой яростные ссоры на повышенных тонах голосов. Заканчивалось все тем, что Мария падала ему в ноги или хваталась за руки, пытаясь удержать, не дать оставить себя именно так — злым на нее, ненавидящим ее за каждое слово, что она позволила себе выкрикнуть в пылу ссоры. Мари плакала, а Андрей в первые их ссоры успокаивал ее, а после — равнодушно пережидал, пока прекратится истерика или вовсе уходил прочь, понимая, что именно его присутствие рядом разжигает огонь этого безумства, с трудом сдерживая собственную ярость, готовую выплеснуться на нее.

Со временем эти чувства, что вспыхивали в груди Андрея при ее зло жалящих словах, притупились, как ушла и их новизна. Потому и ныне стоял спокойно, облачаясь в мундир для парада и парадные сапоги, ни одна мышца на лице дрогнула во время монолога Марии.