Медовый месяц с чужой женой

Показалось, что девушка горько улыбается, и я словил себя на мысли, что нахрен выбросил бы все и просто прогулялся бы по тихим улочкам, показал бы ей красивые места, держал бы за руку… Идиот, да.

Вот же влип… Нельзя подпускать близко. Я Карине тоже всего себя отдавал, а она…

Я сжал кулаки, сделал осторожный шаг вперед, соглашаясь на свою дурную голову играть дальше. Выдохнув сомнения, почти приблизился к Поле, когда черная фигура вышла девушке наперерез и попыталась ее утащить в толпу. Позади раздался возглас Криса, и меня оглушил взрыв. Горячая волна окатила спину, я неосознанно прыгнул вперед, накрывая собой девушку.

— Ты горишь! — закричала Поля по-русски.

Нас перевернуло, закрутило, а потом она выскользнула из моих рук. Нескольких нападающих я растолкал сам, двоих уложил Дима из пистолета, и только потом я обернулся на машину и увидел горящее в стороне тело Криса. Сука, вашу… Все это не просто так, но, клянусь, каждый заплатит свою цену."

"— Дима, найди ее! — закричал я охраннику. Он на ходу вызывал подмогу и прикрывал меня собой. — Да отцепись от меня! Полю ищи! — гаркнув на него, я метнулся в толпу.

Совсем страх потерял, от гнева сдавило голову, руки отталкивали от себя зевак, а рот испускал только отборные английские маты. Я звал ее по имени, но голос совсем сел, пришлось мотаться из стороны в сторону и надеяться, что не опоздал. Я искал, нервничал, задыхался, будто потерял что-то важное. А потом девушка сама скользнула мне в руки и стала меня ощупывать, проверять, отчего я откровенно поплыл.

— Ты жив? — говорила она и перебирала пальчиками по коже. Трогала лицо, глаза, губы. — Ты действительно жив? Не ранен?

— Сгорел немного, — знала бы она, что от меня живого места не осталось после ее игр. Кровь давно стала ядом, и я натурально свихнулся от мести, адреналин подливал огня и затапливал глаза тьмой.

Мы обнимались с Полей, пока Дима вызывал подмогу. Машину подогнали через несколько минут, мы быстро забрались в салон, и девушка больше не брыкалась, не отлипала от меня, что приятно грело мое черствое сердце. Хотя я не растекся лужицей и не собирался подпускать девчонку в душу. Знаю я эти моменты стресса — нет в них правды, только сочувствие, желание помочь другому человеку. И за кого она сейчас больше боялась: за меня, что издевался над ней, или за себя, просто потому что осталась бы одна в большом городе? Но язык больше не поворачивался называть ее шлюхой. Никогда…

Я заправил за ухо прядь мягких волос, стер ужасную помаду с губ, что размазалась в сторону, будто Поля целовалась в попыхах, и, ломая родной язык, чтобы притвориться иностранцем, сказал:

— Волновалась, дурочка?

— Знаешь русский? — странная смесь настороженности и надежды зазвенела в её голосе.