Медовый месяц с чужой женой

Я столько всего натворил, что рад бы отказаться от миллиардов, просто выбросить все и забыть, как страшный сон, и стать простым служащим на виноградных плантациях. Не моих плантациях. Ее землях. Это будто последняя ниточка, что нас связывает.

Если Пелагея приедет и выбросит меня на улицу — я пойму.

И она приехала.

Как Дима это провернул, не знаю, но она шла в том же платье, что и на фото, отчего я забыл, как дышать и разучился шевелиться. Рука сама потянулась, будто хотела проверить, что Пелагея передо мной не мираж, но девушка отступила.

Я уронил голову на грудь и сухо проговорил по-русски:

— Добрый день, Пелагея Романова, я — Максим Орлов — ваш управляющий виноградниками. Хотите посмотреть свои владения? Или будут другие указания? — спрятал израненные руки за спиной и поднял виноватый взгляд.

Она стояла и смотрела на меня большими светлыми глазами. Губы то подрагивали, будто Поля хотела что-то сказать, то, казалось, раздумывала. Медленно опустила голову и, глядя себе под ноги, прошептала:"

"— Максим. Орлов, — она будто пробовала на вкус моё имя. Плечи её приподнялись, Поля немного сгорбилась, словно моё имя пронзило ей грудь, и она сжалась от боли. Едва слышно прошептала: — Как забавно встретить земляка в Италии. Да ещё твоего тёзку, Макс. — Она медленно покачала головой. — Нет, Макс. Тебе не стоит так мучить меня. Пожалуйста, не надо. Не нужно глядеть на меня чужими глазами, не нужно разговаривать со мной чужими голосами, не стоит прятаться за чужими лицами.

Она с трудом улыбнулась и, не глядя мне в глаза, проговорила громче:

— Извините за странное поведение. Мне часто чудится голос… которого больше нет. Вы управляющий? Нет, я не хочу смотреть владения. Я намерена продать их. Мы можем поговорить с вами об этом?

Ах, да… я забыл, что теперь она видит мои настоящие карие глаза, и темно-русые волосы стали пробиваться в корнях волос. Да, я чужой теперь. Ненужный? Или…

— Тогда я ничем не могу вам помочь. Я здесь всего лишь прислуга, — шагнул ближе, и Поля не отступила.

Слышать ее голос и вдыхать ее запах оказалось мучительно-больно, и меня прорвало:

— Мышка, прости меня, — потянулся к ее щеке. — За то, что обманывал, — провел подушечками пальцев по линии скул, — что забрал твою невинность так… мерзко. И за то, что люблю тебя! Прости, пожалуйста. Хочешь, принесу пушку? Застрели меня прямо здесь, но не говори, что я чужой.

Она покачнулась и, вцепившись мне в рубашку, замотала головой:

— Нет, нет, я схожу с ума. Мышка… Только ты так меня звал.