3
0Застывшие, словно в последнем усилии, руки Матильды прижимали к груди темный тканевый рюкзак, и еще различимый логотип поперек заднего кармашка выглядел особенно нелепо на фоне раскаленных вековых песков.
— Куда я попаду после смерти? — вот о чем он спросил ее перед тем, как отключиться и оказаться в пахнущем блаженной сыростью и свежестью весеннем лесу.
— Понятия не имею. Точно не к нам.
— Как же все это — духи, души, я думал, это примерно одно…
— Мы — гахэ. Мы не ваши души.
— А куда попадешь ты, когда умрет кадавр? Вернешься домой?
Матильда медленно покачала головой:
— Пока частица меня под стеклом, я не могу вернуться. Притянет обратно, к склянке. Придется торчать рядом, по мере сил изображать полтергейста и надеяться, что кто-нибудь ее откроет или разобьет. Говорят, один гахэ провел так тысячу лет.
— А потом его выпустили?
— Нет, потом пошла вторая тысяча.
— Неужели нельзя, не знаю, забрать ее как-то, просто пролезть через стекло, ну, как джинн в лампу?
— Через урановое стекло — нельзя. Потому нас в нем и держат. В склянку можно заключить и частицу, и даже всего гахэ целиком. Как джинна в лампу…"
"Они вообще о многом успели поговорить — и пока пережидали пылевую бурю в тесной пещере, оказавшейся потом остовом «газели», и пока бродили по пустыне в тщетных поисках портала, который выплюнул их сюда, и когда уже расположились на склоне бархана в символической тени от наполовину утонувшего в песке ларька «Союзпечати». Ожидание неотвратимой и скорой смерти — или в случае Матильды бесплотной неприкаянности — счищало шелуху недовольства, неверия, снобизма. Они говорили спокойно и искренне, почти как друзья. Бесплотные существа, носящие странное и очень древнее на слух имя «гахэ», волшебные склянки, бесконечно дробящийся и отражающий сам себя мир, по которому бродят кадавры — скафандры из плоти, а в них укрываются от враждебной материальной среды легкие и тяжелые духи, — теперь Славик почти был готов в это поверить. Измотанная, обожженная солнцем Матильда уже не казалась ему злобной, а сам он раздражал ее куда меньше обычного. Они замедляли шаг, дожидаясь друг друга. Когда кто-то падал — другой молча подходил и протягивал руку. Даже бутылку древнего ситро, которую Матильда прихватила из многоэтажки в рюкзаке вместе с другими вещами не в себе, выпили на двоих. Матильда подумала немного, повертела запыленную бутылку в руках, сказала, что хуже уже вряд ли будет, и лихо сковырнула зубами жестяную крышечку. Ситро было восхитительным, пенистым и теплым, и после него Славик и Матильда какое-то время икали радужными пузырями вроде мыльных, но с освежающим привкусом газировки.
