Люгер

При этом были и лифты, но штрафников предпочитали гонять по лестницам. Из нас никто не спешил знакомиться друг с другом, большинство еще находилось в подавленном состоянии, кто-то держался вместе со старыми, я так понимал, знакомыми. А вообще пока просто не представилось времени – отвлекали «бегом», «быстрее» и прочие прелести.

Гайвер с основной массой свернул налево, меня же Дрон повел направо. Провожатый – невысокий, плотно сбитый парень лет тридцати, чернявый, с родинкой на лбу, одетый в новенький натовский камуфляж, наколенники, налокотники, в бронежилете, и это здесь… Его поведение и частый смех без видимой на то причины вызывали несколько вопросов.

Но, с другой стороны, это не моя забота."

"Мы прошли по длинному коридору, шириной около трех метров. Пространство освещали лампы дневного света под потолком. Дрон остановился возле обшарпанной, из толстых досок двери, обитой железными полосами. Сунул в замочную скважину массивный ключ, со скрежетом провернул, и мы оказались на пороге помещения четыре на четыре метра, с узким окном, подоконник которого располагался на высоте груди взрослого человека. До потолка метра два с половиной.

Небольшая железная печка в углу, на плите которой стоял закопченный чайник. Убитый письменный стол знавал еще советские времена, рядом – такой же перекошенный стул без спинки. Панцирная кровать. Пол грязный, заплеванный, стены такие же. Кругом фотографии голых баб, порнографических сцен, а над всем этим с помощью баллончика с краской кто-то вывел будто кровью, но красиво: «Cogito ergo sum». Ниже, судя по почерку, представитель другой философской школы подписал черным маркером и довольно коряво: «И это пройдет». Все довершал нарисованный схематично мужской половой орган с подписью из трех букв, видимо, чтобы никто не перепутал.

Такое ощущение, что я попал в комнату, где проживали крайне разносторонние личности. Не в упрек будет сказано Декарту, чей девиз «мыслю, значит, существую» обретал удивительно новые оттенки и грани в таком антураже. Однако, если француз Рене кроме философствований занимался математикой и физикой, то, глядя на голых баб и кучу пустых бутылок, а также на окурки и использованные презервативы, становилось ясно, что таким образом эпикурейцы издевались над рационализмом.

А этот запах! Этот прекрасный одуряющий густой стойкий запах подгнивающих грязных тряпок, слабоалкогольное амбре, вонь окурков. И завершал картину висящий на проводе патрон с ввернутой лампочкой.

Мой провожатый уже щелкнул выключателем рядом с дверью. Тусклый свет рождал причудливые тени.

– Гордись, это помещение обычно для офицерского состава или гостей форпоста предназначалось. А сейчас тут преступники, – усмехнулся Дрон. – Приведешь в порядок, если захочешь, нет, так живи.