4
0
— И каков этот идеал? — дернув щекой, спрашивает Бергман.
Я достаю телефон, нахожу фотографию бывшего и предъявляю на строгий суд.
Бывший, как ему и полагается, выглядит как мокрая мечта.
Ясен пень, я бы не стала его увековечивать, когда он шарахался по квартире в носках и трусах. Так что Димка выглядит впечатляюще.
— Я просто обязан уточнить, не выдаешь ли ты желаемое за действительное?
— Увы, нет, — скорбно отвечаю я. — Жених ко мне тяготеет.
Герман, видимо, задетый за живое, задается резонным вопросом:
— И чем же это я хуже вот этого?
— Он — поэт!
— Да что ты говоришь? — поражается Бергман.
— Да, он написал мне великолепные, хоть и непристойные стихи! — и я тут же принимаюсь декламировать: — У тебя между ног раскаленный меч, у меня между ног — пламя…
Герман закашливается, поперхнувшись коньяком.
— Да, пожалуй, я как-нибудь по старинке буду яйца катить.
— Вы определенно не романтик, — соглашаюсь я, у меня уже скулы сводит от попыток не засмеяться. — Я вне поля вашего поражения.
— Меня это устраивает. И давай на «ты». Если договоримся, пригодится.
— Если вы согласны… ты согласен на мои условия, почему бы и нет."
"— Не сказать, чтоб я был в восторге, но справедливо. Только надо что-то делать с твоей внешностью. Как, прости господи, с такими ногами ты докатилась до этого… — взгляд Германа мечется от брошки до пуделиных кудельков и к фуксии.
— Я, так и быть, пойду на встречу и надену что-нибудь молодежное…
— Нет! — Бергман даже голос повышает. — Нет! Я сам!
— Наденешь что-то молодежное? — приподнимаю я брови.
— Я сам тебя переодену! Мне надо только прийти в себя, составить договор, а там я попробую сделать из тебя человека. Хотя бы на эти два месяца.
— Договор?
— Ну, конечно! Все пропишем в деталях, чтобы ни одна сторона не нарушила.
— Ладно, давай накидаем пункты пока…
И пока мы упоенно собачимся, Герман пересаживается все ближе и ближе ко мне. Минут через десять я ловлю его на том, что он принюхивается.
— Что ты делаешь? — возмущаюсь я, потому что против воли у меня от этого бегут мурашки.
— Раздражают твои духи. Ты не пробовала великолепную классику? «Красная Москва» тебе очень пойдет, — сварливо огрызается Бергман, застигнутый за подозрительным поведением.
— Пиши в договор, и буду перед каждой встречей брызгаться именно ей.
Догадываясь, что я его троллю, он, сузив глаза, разглядывает мое лицо. А может, пытается угадать, какую мордочку можно на нем нарисовать, чтобы не вздрагивать. Впрочем, его взгляд приковывается к губам. Кажется, кого-то перестает пугать фуксия, потому что взгляд Бергмана подергивается опасной дымкой.
Надо вписать в договор, чтобы он не садился так близко без нужды, не нюхал меня и пялился на губы так, что их начинает покалывать.
