Коломбина для Рыжего

– Привет, девушки. Я тоже рад вас видеть. Где Таня?

– У себя.

– Почему не открывает? Я стучал.

– Не слышит. У Крюковой разрыв шаблона и посттравматический синдром. Она глуха к миру.

– Что?

– Постпсихотический! Да не слушай ты Лильку! Входи. Только это… – останавливает меня высокая шатенка, когда я собираюсь шагнуть в комнату. – Поаккуратнее там с ней, хорошо?

– И вам нескучного вечера, девочки!..

Она сидит на кровати, обхватив руками тонкие плечи, отвернувшись к окну, ссутулив спину в видимом смятении. Смотрит в пол, но я точно знаю, что меня заметили.

– Привет, Коломбина, – не спеша нарушить ее уединение, останавливаюсь на пороге, приваливаясь плечом к дверному косяку. – Я тебя заждался.

– Извини.

– Да нормально все. У тебя что-то случилось? Почему не отвечала на звонки?

– Не могла.

– Ты передумала идти со мной? Или просто не хотела меня слышать?

Она молчит, и я вновь отзываюсь, осторожно тревожа тишину комнаты:

– Коломбина?

Мне кажется, она контролирует каждое слово, а может, голос, звучащий сейчас странно спокойно.

– Снова. Ты снова и снова называешь меня этим прозвищем. Раньше я обижалась, а теперь поняла, что ты был прав. Всегда был прав, просто мне до последнего не хотелось верить.

Не сказать, чтобы ее признание прозвучало для меня ново, но это не тот диалог, на который я рассчитывал. Который ожидаю услышать от девчонки, нынешним вечером собравшейся идти со мной на свидание (пусть мнимое), и не то настроение. Оно липким страхом пробирается под кожу, заставляя почувствовать в груди если не вкус, то предвкусие возможного поражения. Что сейчас откажет. Отвернется от меня. Прогонит прочь, сославшись на усталость, а я не смогу уйти.

Я поворачиваюсь и плотно прикрываю за собой дверь, отрезая нас с Коломбиной от всего мира. То, что она собирается сказать мне, она скажет наедине, ни к чему любопытным соседкам знать подробности ее откровения. А я сам решу, без свидетелей, что делать с ее словами."

"– Это все-таки трусость, Артемьев. То чувство, о котором ты спрашивал. Одна из его сторон. Трусость черепахи, укрывшейся от мира под толстым уютным панцирем, – и здесь ты не ошибся. Который, впрочем, и на панцирь-то не похож. Так, клоунские тряпки, но мне казалось, что под ними легче жить. Я другой красоты не понимала.

Кажется, дело серьезно, и мне действительно следует быть осторожным.

– Я много о чем тебя спрашивал и уже успел забыть.

– Не надо, – она легко вздыхает, но плечи будто бы сгибаются под непосильной тяжестью. – Я все равно не поверю, что ты страдаешь провалами в памяти.

Она так и не смотрит на меня, переведя взгляд на упавшие к коленям руки, теребящие подол бледно-розового в серых пайетках платья.

– Тогда скажи, как есть. Что тебя тревожит? Я же вижу, что ты расстроена.