6
0
…И вообще – как они во всё это ввязались?!
Тонечка посмотрела на свой закрытый ноутбук. Там внутри, в тексте брошена героиня, в самый опасный и критический момент! Тонечка была уверена, что вскоре вернётся и сможет ей помочь, а вот уже сколько времени прошло, а она всё не возвращается и не помогает. И даже не знает, что там происходит, в её истории! Она точно знала – что-то происходит, так не бывает, чтоб брошенные на полуслове герои замирали, как в игре «Море волнуется», и ничего не делали. Чем-то они заняты, о чём-то думают, чего-то боятся или ждут, а она всё никак не придёт к ним на помощь!.
…Прав Саша, нужно сидеть и писать, а не болтаться по Нижнему Новгороду в поисках приключений!
Но как же не болтаться, если всё так запуталось? Просто насмерть!
Однажды собака Клякса утащила из бабушкиного вязания клубок какого-то редкого и дорогого красного мохера. Должно быть, Кляксе понравилось, что он мохнатенький, как и она сама! Клякса долго и вдумчиво его слюнявила и запутывала, катала по полу, а потом забыла возле дивана. А бабушка почему-то решила, что клубок взяла маленькая Тонечка, и заставила внучку распутывать.
Потом из города приехала мама, выбросила ненавистный клубок и купила бабушке новый мохер!
Вот и сейчас всё запуталось примерно как тогда – что произошло в доме Кондрата Ермолаева, куда подевалась его жена, откуда взялся племянник Родион, и самое главное, при чём тут её собственный муж, столичный продюсер и режиссер?!
Стукнула дверь, явился продюсер и режиссёр.
"Он сразу постучался в ванную, велел парню заканчивать водные процедуры, повытащил из пакетов барахлишко, поотрывал ценники и сунул ком вещей в приоткрывшуюся щель, из которой сразу повалил пар.
– Я сказала, чтоб ту комнату открыли, – проинформировала Тонечка.
– Зачем?
– А где он будет жить?
– А что, он с нами будет жить?!
Она пожала плечами.
– Саш, пока твой друг Кондрат в отделении, видимо, будет.
Герман подумал немного.
– Я не хочу.
– Можно подумать, что я хочу!.. Это ведь ты меня втравил в… поездочку! Лучше бы в Италию полетели.
Парень выбрался из ванной, зашел в комнату и остановился посередине, свесив длинные худые, как у недокормленной обезьяны, руки.
Германы на него оглянулись.
Он был чистенький, отмытый – и совсем другой.
