2
0
Я о чем-то бессвязно просила, когда Платон трогал их, сначала губами и затем языком. Затем резко втянул один в рот, заставив меня дернуться от неожиданного острого удовольствия. Ныла, прося еще, когда отпустил и отстранился, чтобы посмотреть на меня.
Потянула его обратно и потребовала срывающимся голосом:
— Целуй еще… Хочу…
— Моя отзывчивая девочка, — прошептал, сдвигаясь ниже. Еще ниже. Туда, где все горело от дикого, сводящего с ума желания…
И тогда я, задыхаясь от нетерпения, выгнулась. Впилась ногтями в его каменные плечи и, широко разведя ноги, со стоном потянула давно желанное мужское тело на себя…
Он сдавленно зарычал, выругался, и резко вошел.
На миг замер, и мягко толкнулся во мне. Сначала легко, пробуя и давая мне привыкнуть. И быстрее, резче, требовательнее.
Рыча от удовольствия и нетерпения, и сдерживая себя изо всех сил. Беря все, что ему нужно. И давая все, что нужно мне…
И я тоже рычала, хватая воздух пересохшим горлом. Царапала его спину, оставляя красные полосы. Стонала и ругалась, разводя ноги еще шире. Открываясь для него так, как никогда и ни для кого раньше…
И он брал то, что я давла.
Доводя до черты, за которой я больше не могу существовать, не сгорев в этом безумии.
И я сгораю. В один миг вдребезги разлетаюсь на тысячу огненных околков, уносящих меня в золотую лучезарную безбрежность.
После мы долго лежали, приходя в себя. Ловя отголоски этого невозможного удовольствия. Одного, общего, но разделенного на двоих.
"Переплетались своими пальцами с пальцами другого. Слушали наше слившееся дыхание, ни о чем больше не думая. Просто зная, что как-то сумели выжить, пройдя через это безумное пламя.
Я повернула голову и наткнулась на внимательный взгляд Платона. Попыталась улыбнуться, зная, что никогда не найду слов, чтобы сказать ему то, что чувствую.
Он обнял меня, подтянул к себе, крепко зажав в кольцо своих рук. Прихватил губами краешек ушной раковины, и шепнул:
— Разве таким может быть просто секс…?
Глава 34
— Па-авла… У тебя волшебное имя, — прошептал Платон, ведя костяшками пальцев по моей щеке.
Мы все еще лежали в постели, ленясь вылезать. Да и просто не желая. Даже до душа не добрались, все так же нежась в аромате нашей, только что отгремевшей, страсти.
— Вот моя мама удивилась бы, услышав тебя, — я улыбнулась.
— А как она тебя в детстве называла?
— И в детстве, и сейчас Павлухой. Когда злится, то Пашкой. Ей не нравится мое имя.
— Почему? — в голосе Платона появилось искреннее удивление.
