Я твой монстр

Но мы на дереве, внизу – убийцы, лес затихает, только где-то вдалеке надрывно поет соловей, а сильные пальцы продолжают нежно гладить там, где не следовало…

Вверх-вниз, едва ощутимо, почти невинно, но ритм завораживает – вверх-вниз…"

"И в какой-то момент я практически перестаю видеть тех, кто внизу исследует каждый оставленный нами след, я замираю, оглушенная его касаниями, оглушенная его дыханием, его губами на мочке моего уха. И я отчаянно пыталась сдержаться, отстраниться от этих ощущений, прекратить чувствовать, старалась держаться настороже и следить за теми, кто едва ли не на четвереньках изучал поляну…

Но теплые нежные пальцы, его губы на моей щеке, ощущение опасности, обострившее все чувства, и поляна внизу под нами начинает расплываться, шиноби теряют очертания, я кусаю губы, чтобы не издать ни звука, а где-то далеко все так же надрывается одинокий соловей.

И меня начало накрывать.

Мерзкое ощущение, и мерзко от собственной слабости, но судорожный вдох, а выдохнуть страшно, потому что, кажется, выдохом будет стон. Полный осознания собственного поражения стон, в котором мольбы продолжить окажется на порядок больше, чем требования прекратить. Я плыла. От его прикосновений, от того, с какой уверенностью и умением он прикасался, от того, что, не проникая глубже, доводил меня до невменяемости.

И я не понимала, какого дерсенга со мной происходит.

И почему весь мир вдруг болезненно сузился до ощущения тепла его стального тела за моей спиной, от перекатывающихся мышц руки, которую я сжала собственной, пытаясь остановить Чи, от нежных прикосновений, все так же практически невинных, едва ощутимых, но основательно сводящих с ума.

И когда по телу прошла первая судорога, Адзауро резким движением накрыл ладонью мои губы, не позволяя вырваться наружу стону, который последовал за взрывом наслаждения такой силы, который напрочь смел условности, этику, мораль, самомнение, чувство собственного достоинства… вообще все!

* * *Я приходила в себя медленно.

Акихиро развернул к себе лицом и прижал к своей груди, едва я пережила пик, и теперь даже не знаю, кому из нас было хуже – мне, у которой дрожали ослабевшие после головокружительного оргазма ноги, или ему – с его беснующимся сердцем и напряжением внизу, которое я, будучи прижата к телу младшего господина, превосходно ощущала.

Хотелось бы верить, что ему было хуже. Очень хотелось бы. Но резкий захват подбородка, и, заставив меня запрокинуть голову, Адзауро с усмешкой вгляделся в мои все еще явно хмельные глаза. И не важно, что говорить он сейчас не мог – мне хватило его торжествующего взгляда, чтобы ощутить всю горечь своего поражения.

– Сволочь! – одними губами произнесла я.