Я (не) ваша Лия! (СИ)

Все в плюсе!"

"— А как же «приношение богам — всегда во благо приносящему»? Как же «чем больше отдаваемая жертва — тем больше получаемое благословение»? Неужели дурман-трава способна столь сильно исказить веру самой яркой звезды Белого Храма?

— По-моему, тебе задурманили разум чем-то похлеще дурман-травы, уважаемый сир, раз ты добровольно отказываешься от критического мышления!

Он опять качает головой, щедро поливая меня укоризной из сощуренных глаз. Но молчит. Видно, думает, что с дураками, то есть с дурочками, надышавшимися дурман-травы, спорить бесполезно.

Затем, задрав голову и чуть затенив ладонью лицо, долго наблюдает за небесными светилами.

Я же топчусь на ковре из экзотических трав и растерянно слежу за действиями напарника. Как у него до сих пор сетчатка не выгорела? Свет такой яркий, а парень целенаправленно пялится в его источники. Наконец, до меня доходит, почему у всех поголовно встреченных мною местных жителей шикарные, будто в салоне наращенные ресницы!

— Нам туда! — Сандер кивает в сторону далеко раскинувшихся полей. — На закате мы встречаемся с капитаном Крамером.

Надеюсь, ты понимаешь: обо всем, что случилось, следует доложить капитану. Он должен знать, почему мы возвращаемся с пустым браслетом и полупустым кошелем. Единственное, что его утешит— это новость о свойствах дудочки и о проснувшемся в тебе даре провидицы.

— Нет. Нельзя этого рассказывать. Пожалуйста, не говори никому о том, что случилось! Скажем, что у мы были слишком рассеянны и из-за этого недополучили денег.

Мой провожатый, всплеснув руками, упрямо мотает головой. Делает вдох — видимо, готовясь обрушить на меня лавину долгих нравоучений про честность и неприемлемость тайн.

Но вдруг застывает, уставившись в одну точку на небе. Да что ему это небо? Медом намазано? Таким сирене-розовым медом… Но уже через секунду Сандер хватает меня за руку и, резко сменив траекторию нашего движения, мчится в сторону разлапистого, одиноко растущего в поле деревца.

Ничего не понимая, доверяю достаточно, чтобы изо всех сил улепетывать за ним, стараясь не думать о пульсирующей боли в ноге.

Бежать тяжело — мы оставили твердую, натоптанную дорогу.

Колосья, высотой мне по шею, больно хлещут по рукам и груди. Неплотная земля разъезжается под ногами. Ощущение такое, будто мы не бежим, а месим чернозем для пущей мягкости и воздушности, одновременно барахтаясь в жестком, колком облаке зерновых.

С трудом добежав до дерева, прижимаемся спинами к стволу, и я отчаянно пытаюсь отдышаться. Грудь уже который раз за день горит и бурно вздымается, пытаясь выкачать достаточно кислорода из воздуха.