5
0На втором и третьем, как пояснил мой спутник, расположились учебные помещения, а в правом и левом крыле все три этажа занимали жилые комнаты. Мне было не интересно, но Трин сказал, а я зачем-то запомнила."
"Он постучал и, когда изнутри раздалось мелодичное «да», распахнул передо мной дверь. Сам остался снаружи.
— Милиан, я требую объяснений! — рявкнул Маркус, как только я переступила порог. — Ты хоть понимаешь, как напугала всех?! Да я чуть с ума не сошел! Здесь народ переполошил, боевых магов из соседней Академии на уши поставил…
Не вслушиваясь особо в его вопли, я прошла к единственному свободному креслу и села.
— Я жива, цела, и со мной ничего не сделали, — произнесла равнодушно. — Спасибо, что поинтересовались, лорд Пресинваль.
— Мили… — он запнулся и как-то странно поглядел на меня.
— Впрочем, от вас я ничего другого и не ожидала.
Пока над кабинетом висела короткая звенящая тишина, я как раз успела оглядеться. Старинная массивная мебель, темно-бордовый ковер под ногами и такие же шторы, на стене, напротив большого письменного стола, огромный портрет той самой особы с небольшим зверьком, похожим на меховой мячик. Другие стены украшали портреты поменьше. Что примечательно, на всех были изображены дамы.
Хозяйкой кабинета также являлась женщина. Худощавая, примерно лет сорока. Медно-рыжие волосы она уложила в старомодную высокую прическу и облачилась в скучное, предельно закрытое платье, длинное и с воротом, закрывающим шею до середины. И тем не менее ее лицо казалось приятным, губы слегка улыбались, отчего на щеках обозначились ямочки, и… глаза тоже улыбались. Этим она мне напомнила маму.
Постойте-ка. Она что же, ректор?!
— Ты ведь не думаешь, что я поверю… — снова начал Пресинваль.
— Мне плевать, — ответила честно.
— Мили, имей совесть! — продолжал рычать опекун. — Или хотя бы о приличиях вспомни. Я спускаю тебе хамство наедине, но при посторонних изволь проявлять хотя бы видимость уважения!
Посторонних, к слову, помимо ректора было еще трое: две женщины, совсем молоденькая и постарше, и пожилой мужчина с ухоженной бородкой. Но меня в тот момент они не интересовали.
— Невозможно проявить то, чего нет! — бросила вызывающе. — А лицемерить, уж извините, я не привыкла.
— Останешься без вещей и карманных денег, — неожиданно ровно произнес мой мучитель.
Угроза подействовала. Изнутри меня будто огнем обдало.
Мамочка, как ты могла подложить единственной дочери такую свинью?!
Но какой-то бунтарский ветерок затушил пламя и, вместо того чтобы смиренно склонить голову, заставил гневно шипеть и отстаивать свою правоту.
— Меня похитили, напугали до смерти, собирались вымогать выкуп.
