Дом в Порубежье

Ну, а пробудившись в пятый раз, я понял, что лежу нагой под плащом, а тело мое покрыто повязками, – на них, как я узнал потом, ушло порванное платье Девы.

Я поглядел на Наани, она снова была в моем подпанцирном костюме, который, вовремя разодравшись, дал ей возможность спастись."

"После я обнаружил, что она успела хитроумным способом починить свою одежду; сидя возле меня, Дева надергала ниток из своего рваного платья, сделала иголки из шипов, которыми были усыпаны ветки невысоких кустов. Иглы эти часто ломались, и ей, наверно, целую сотню раз приходилось делать новую иглу.

Но работу свою она выполнила весьма аккуратно и опрятно. Заметив на себе мой взгляд, Наани вполне естественным образом поняла, что я вспоминаю ее наготу, и, покраснев, поцеловала меня, а потом, скрывая смущение, отвернулась. Тут я еще более пожалел, что не имею сил, чтобы преклонить перед ней колена – с радостью и уважением; такова была моя любовь к ней, и всякий, кто познал истинную любовь, поймет меня.

После этого я понемногу пошел на поправку, а Дева ухаживала за мной и давала мне растворенные таблетки и воду, определяя время по показаниям моего циферблата.

Она часто обмывала меня и меняла повязки, стирала их и сушила, чтобы использовать снова, – ведь в ее распоряжении было немного бинтов.

На пятый день я почувствовал себя совсем хорошо и обрадовался тому. Наани ласково говорила со мной, но запретила мне отвечать, потому что я был еще очень слаб.

Ну, а на шестой день я получил разрешение сказать, насколько велика моя любовь к ней, – о чем прежде свидетельствовали только мои глаза. Дева попыталась уверить меня в том, что она здорова и ничуть не устала; но я-то видел, насколько она исхудала, и тень печали еще не оставила ее глаз, в которых уже светились великая любовь и радость за меня.

И я велел Наани подать мне свои таблетки и, как было у нас в обычае, поцеловал их, чтобы она поела и попила, потом она сделала для меня питательное питье, после чего я сказал, чтобы она положила возле меня Дискос. А потом поманил ее к себе, велел лечь рядом и, прикоснувшись к милой головке, сказал, чтобы она уснула, не опасаясь за меня, потому что я чувствую себя достаточно хорошо. Наани сперва опасалась, что перенапряжет мои силы, но я ласково обнял ее, подложив свою левую руку, и, устроившись поуютнее, Дева погрузилась в сон, в котором давно нуждалась.

Она спала целых двенадцать часов – как убитая – и только однажды с негромким стоном повернулась ко мне лицом. А я не испытывал ни усталости, ни одиночества; я лежал, ощущая предельное довольство жизнью, и глядел на Деву, спавшую на моей руке, воистину удивительную, очаровательную, нежную. И покой воцарившийся на ее лице, казался святым духу моему, возвысившемуся в своей любви.