11
0— Их столько за смену проходит, разве упомнишь…
— Ну а в паспорте на фотографию посмотрела? — терпеливо продолжал расспрашивать полковник.
Ирина Степнюк задумалась:
— Нет, не посмотрела, а вот год рождения запомнила. Он родился, когда война с немцами началась. Я на историка учусь. Мы сейчас Вторую мировую проходим. Он родился в одна тысяча девятьсот сорок первом.
Бобров ничего не ответил. Он достал телефон и скомандовал отбой.
— Все свободны. Сотрудникам отдела убийств завтра в девять на совещание.
Затем Никита Васильевич не спеша убрал телефон в карман, накинул на плечи полушубок и пошел к машине. Назад в Москву его везли медленно. Быстрой езды полковник не любил.
36
— Ты, Петро, как был кобелиной, так кобелем и остался, — констатировал Иван Григорьевич, засыпая очередную порцию темно-коричневых зерен в свою допотопную кофейную мельницу. — Мне тебя, конечно, Петро, очень жаль. Девочку ты в жены надыбал славненькую. Она хоть и молода, а уже человечек.
Думаешь, я не понимаю, как приятно мужику на сердце, когда по дому прыгает такая пташка. Грыжин все понимает. Помню, когда моя Галя молодая была, так я сижу за столом, а она ходит, чирикает. Неважно о чем. О чем может женщина говорить? Я голосок слушаю, на нее искоса поглядываю, и мне хорошо. Горько тебе сейчас. Ой как горько. Молодец, что к старику пришел. Только не жди от меня добрых слов.
Скотина ты.
— Ну вот, расскажи тебе, Григории, все начистоту, а ты еще и обложишь, — упрекнул Ерожин генерала. Он поделился с Иваном Григорьевичем своим мимолетным романом в Нижнем Новгороде и теперь получал по заслугам.
За окном пока не рассвело, но зимнее московское утро уже входило в город. Генерал и подполковник сидели на кухне четвертый час.
Три кофейника они выхлебали, и сейчас Иван Григорьевич крутил на своем брюхе мельницу для четвертой порции. Ерожин приехал к генералу сразу из больницы. Петр Григорьевич поведал о несчастье с Надей, и они засели на кухне. От спиртного, не сговариваясь, оба отказались и пили кофе.
— Я тебя, Петро, люблю. Иначе бы и на порог не пустил, — признался Грыжин. — Да и бесшабашность твоя меня всегда веселила.
Чего греха таить, иногда и завидовал. Думаешь, в радость до генеральских чинов портки протирать? Нет, Петро, это дело не очень веселое. Только вот что я тебе скажу. Каждому мужику Бог отпускает. Кому на шахтера, кому на музыканта, как этому Гоги, пусть земля ему будет пухом. Тебе Господь отпустил на сыщика. Отпустил много, а вот теперь пришла пора спрашивать. Господь пренебрежения к своим дарам не прощает. Ты мог свое имя на весь мир прославить. Мог школу целую создать. А ты прожил, как твоя самолетная шлюшка сказала, козликом. Вот и получаешь.
— Что же, я, по-твоему, не работал? — обиделся Ерожин.
