Доброта наказуема

Но нельзя. Опять схлопочет по лицу, а может и еще по чему-нибудь. А ей нельзя. У нее маленький человек внутри. Поэтому приходится терпеть. Слушать. Стараться не задавать лишних вопросов. О его родителях, например. Потому что вполне понятно, что дед и бабка – единственное, что было в его жизни светлого.

О том, почему он так сделал.

Потому что он опять будет обнимать, пытаться целовать, рассказывать о любви. Своей. К ней. Больной ублюдок.

Часы пробили девять, он не пришел. Это хорошо. Очень хорошо. Можно ложиться спать.

Лида привычно укладывается, укрывается старым лоскутным одеялом, наверно, тоже еще дедовским, закрывает глаза.

Лида засыпает и видит все тот же сон.

Ей хорошо и спокойно, тяжелые горячие руки ласкают, накатывая волной, успокаивая, убаюкивая. Сухие твердые губы касаются бережно и аккуратно проходят от шеи до живота, целуют впадину пупка. Тихий хриплый шепот:

– Привет, козявка, папка здесь.

Низ живота ноет, пламенеет, тянет так жарко, так тягуче, что сдерживаться невозможно. Лида раздвигает ноги, еле терпя, чтоб не потереться о него, как кошка, чтоб не поторопить, так сильно хочется ощутить его в себе, полностью, отдаться, наконец, горячим волнам, забыться в сладком дурмане.

Он все-таки приучил ее к себе. Потихоньку, постепенно, и Лида даже помнит момент, когда это все началось.

Когда она начала испытывать удовольствие от близости с ним.

И помнит момент, когда начала испытывать потребность в этой близости.

Она тогда вышла из больницы, после приема, даже не удивилась, увидев знакомую темную машину.

Влад сидел на заднем сиденье, сразу притянул ее к себе, поцеловал в губы, шумно задышал, попробовал отогнуть ворот, добраться до плеча, но Лида вывернулась, показала глазами на водителя, что не сводил с них взгляда в зеркале заднего вида.

Влад усмехнулся, сжал ее, перетащил на колени:

– Серый, чего ждем? Поехали.

И, не дожидаясь, пока машина тронется, запустил ей лапу под юбку.

Лида напряглась, понимая, что бороться с ним в машине, да и вообще в принципе, она не в состоянии, и позволила, мучительно краснея от стыда, залезть себе в трусики.

Владу же было, как всегда, плевать на окружающих. Наоборот, он словно лишний раз всем доказывал, чья она, и кто он ей. Хозяин. И делать с нею может что угодно, где угодно.

И ее скромность, попытка хоть как-то отстоять себя, похоже, только сильнее заводили мужчину.

В дом он занес ее на руках.