Черный Арагац

— Естественно, по долгу службы я об этом осведомлён, но причём здесь армянский вольнодумец? Насколько я знаю, он проходил по «Делу 32-х (о лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами)»[44] вместе с писателем Тургеневым, также представшим перед судом.

— Вы правы. Перед поездкой к вам я не поленился и посетил сенатский архив. Прочитал все восемь томов. В них больше трёх тысяч страниц. Налбандян действительно встречался с Бакуниным[45], Герценом[46] и Огарёвым[47] в Лондоне, а Тургеневу, тоже позже оправданному, даже триста рублей занял под расписку на три месяца… Налбандян попал в руки Третьего отделения 14 июля 1862 года. Ему предъявили обвинение в антиправительственной пропаганде и распространении запрещённой литературы. Три года он провёл в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. В 1865 году арестант был освобождён, но «оставлен под сильным подозрением»[48] и сослан в Камышин Саратовской губернии. Ещё до заключения в крепость он страдал чахоткой, от которой и скончался через год после освобождения, 31 марта 1866 года. Несомненно, заключение укоротило его жизнь. Но ведь он сам выбрал себе такой путь… А ведь до этого имел самые лучшие рекомендации влиятельных и уважаемых в Москве и Петербурге людей из армянской диаспоры… В хорошие времена не отказывал себе в удовольствии жуировать и путешествовать. Был очень умён и вполне мог бы служить по дипломатическому ведомству, а ещё лучше — у нас, заграничным агентом. Право, ничто не предвещало, что он полезет в политику. Жил бы себе припеваючи. Сейчас бы ему всего-навсего шестьдесят исполнилось. Наверняка бы статского советника получил, а то и действительного[49]. Имением был бы пожалован. Но нет! Спокойная жизнь его не прельщала. Крестьянскую революцию задумал. А это уже тягчайшее преступление, бунт."

"— Но почему же тогда его не сослали на каторгу или на вечную ссылку в Сибирь, как Серно-Соловьевича?

— Упомянутый вами революционер умер по дороге в ссылку ещё раньше — 10 февраля 1866 года. А что касается Налбандяна, то он занял очень продуманную позицию на допросах в Сенатской следственной комиссии. Мол, да, встречался с Герценом, Огарёвым и Бакуниным, как и с другими соотечественниками в лондонских портерных, но антиправительственных разговоров не вёл и свидетелем их не являлся… Ему не столько поверили, сколько пожалели из-за чахотки. Ведь к тому времени один из подсудимых — чиновник особых поручений надворный советник маркиз де Траверсе — уже сошёл с ума и вскоре скончался. Умер, не дождавшись конца процесса, и другой заговорщик — коллежский регистратор Ничипоренко. Словом, третья смерть была не нужна.