0
0
— Как ты ее?
— Я ее задавил, черт бы ее побрал!
— Голыми руками?
— Да.
— Просто руками справился?
— Да-а… — с интонацией «подумаешь, делов-то!». — Я ее как схватил, так и не отпустил. Потом не мог опомниться, руки не мог оторвать, как под замком были…
— Но она все-таки сопротивлялась?
— Нет, я ее сразу схватил. Когда уже очухался, она лежала на полу.
— Кричала она?
— Как она могла закричать?
— Вырывалась, ногами билась?
— Черт ее помнит, билась она или не билась. Я был такой возбужденный… Я ее на кровать положил и просидел еще там целый час.
— Ты рассказываешь о себе. А что она?
— Я точно не помню… не могу помнить всю эту картину…
— Получается, схватил совершенно внезапно, она не ожидала?
— Нет, наверно.
— А отчего не воспользовался ножом?
Звериное чутье предупредило Ладжуна о новой опасности: обсуждать, почему не воспользовался ножом, все равно что согласиться: да, собирался воспользоваться, т. е. действовал с заранее обдуманным намерением.
— Когда шел, я не знал… это дела не меняет, не меняет дела, но, видит Бог, я не хотел… Когда меня разозлить, я не отвечаю за себя…
— Что же тебя разозлило?
— Она меня задела… я был в таком душевном состоянии… Я не хочу сегодня все вспоминать. Я чувствую, я концы отдам. У меня сердце болит, Михаил Петрович, войдите в положение.
— Ну-ну, концы отдавать не надо.
— Я хочу собраться с мыслями, Михаил Петрович, оценить это все и трезво распределить по пунктам, чтобы я не жалел… У меня уже нет выхода, что я, мол, назад, отказываюсь, но поймите меня правильно… тоже бывает у человека состояние такое.
И Михаил Петрович нажал кнопку, вызывая конвоира.
— Да зачем же вы отпустили?! — кинулся оператор.
— Проголодался, братцы. Пора обедать.
— Нет, Михаил Петрович, ну серьезно! Надо бы ловить, пока рассказывает.
— Он вправе подумать. Пусть защищается.
— Снова упрется!
— Снова и разговорится.
Назавтра Ладжун явился в следственный кабинет почти таким, как до признания: опять готовым крутиться, запираться и изобретательно лгать, чтобы умалить свою вину. Правда, о самом убийстве он распространялся теперь свободно, даже с некоторым увлечением, но имея твердую задачу: представить его как акт, совершенный в порыве оскорбленных чувств, а совсем не ради грабежа.
В двух словах версия Ладжуна сводилась к тому, что во время ночного свидания к Титовой постучался посторонний мужчина, и на Ладжуна напал острый приступ ревности. Теоретически можно было, конечно, допустить, что убийству предшествовала ссора.
