2
0Андрей
Священник заканчивает отпевание, и толпа начинает по одному подходить к гробу, чтобы бросить горсть земли на крышку и иметь возможность в последний раз проститься с покойным.
За свою жизнь я столько раз видел трупы и бывал на похоронах, но до сих пор так и не смог привыкнуть к тяжёлой, мрачной ауре, витающей над кладбищем. Да и можно ли вообще привыкнуть к смерти? И почему она вызывает такой страх у большинства живущих на земле?
Ведь все мы прекрасно понимаем, что эта участь не минует никого. Праведники мы или грешники, рано или поздно каждый из нас окажется там же – в дубовом прямоугольном ящике на глубине двух метров от уровня земли.
Фридрих Энгельс когда-то сказал: Люди боятся смерти по той же причине, по которой дети боятся темноты, потому что они не знают, в чём тут дело.
Человека всегда пугает неизвестность. А есть ли в этой жизни что-то более таинственное и неизведанное, и в тоже время такое простое и обыденное, чем смерть? Может ли кто-то дать чёткий ответ на вопрос, что ждёт нас дальше, после того как фиброзно-мышечный орган прекратит свои ритмичные сокращения, навсегда перестав перекачивать кровь через артерии? Что станет с душой, когда она попадёт туда, откуда никому и никогда ещё не удавалось вернуться? И существует ли вообще эта самая душа, или это всего лишь плод людских фантазий, успокоение для тех, кто не может смириться с неизбежным?
Сейчас, смотря на то, как служители кладбища машут лопатами, навсегда проводя черту между живыми и мёртвым, я думаю о том, как чувствовала себя Катя, в тот момент, когда хоронили наших родителей. Думала ли она о том же, о чём сейчас размышляю я? Понимала ли, что её родители никогда больше не вернутся? Вспоминала ли она в тот момент обо мне, желая разделить своё горе с единственным оставшимся у неё близким человеком, или в тот момент уже мысленно похоронила меня в своём сердце, словно мёртвого, о котором лучше не вспоминать лишний раз, чтобы не причинять себе дополнительную боль.
Катя.
Что бы я ни делал, в каком месте ни находился, мои мысли неизбежно возвращаются к ней. Её образ занял всё моё пространство, заполнив мозг, грудную клетку и сердце до отказа. И даже не смотря на то, что её так невыносимо много, мне, кажется, всегда будет этого недостаточно.
Я так чертовски виноват перед ней за всё, что ей пришлось пережить. Меня не было рядом, когда она хоронила родителей, не было рядом, когда соседка отвозила её в детский дом.
Сможет ли она когда-нибудь простить меня за всю ту боль, которую испытала по моей вине, и продолжает испытывать до сих пор?
И всё же душа существует. Ведь сердце, как орган, не способно любить или ненавидеть, радоваться или печалиться, гордиться или испытывать стыд.
