Роберто постарался успокоить и утешить ее, говоря, что в ее памяти Майкл останется таким, каким она видела его в последний раз: с радостной улыбкой на лице и охапкой цветов в руках.
Роберто не был готов к неожиданному выпаду со стороны жены: она вдруг стала кричать на него и обвинять в том, что он отправил Майкла назад в горы.
– А теперь ты можешь вернуть мне его? Можешь?
Ее надтреснутый голос полоснул его по сердцу, как острый нож, разбередил и без того кровоточащую рану. Он выпрямился и словно окаменел, будучи не в силах даже обнять жену, которая так нуждалась в его поддержке.
Одному охраннику, Дженнаро Баранца, удалось выжить. У его палаты в больнице круглосуточно стоял вооруженный пост. Бандиты выпустили в него целую обойму и бросили на верную погибель, но он чудом уцелел и теперь балансировал на хрупкой грани жизни и смерти. Лучано поспешил к нему в больницу, когда ему сообщили, что Дженнаро может не дожить до утра. Голова бедняги была полностью забинтована, но он понимал, что дон Роберто рядом. Из его груди вырывалось хриплое дыхание.
– Это были американцы… americani.
Лучано приказал своим людям позаботиться о Дженнаро, который так и не назвал долгожданного имени – Пол Каролла."
"Спустя несколько недель, когда Дженнаро, опровергнув неутешительные прогнозы врачей, резко пошел на поправку, его вывезли из госпиталя среди ночи. Лучано поселил его в безопасном месте под надежной охраной и, дождавшись, пока он окрепнет, стал показывать ему фотографии. Пересмотрев их с сотню, Дженнаро наконец узнал одного из убийц. Его выследили и обнаружили в Чикаго, где под пытками он назвал еще двоих соучастников и признался, что их нанял Ленни Каватайо.
Похороны были невероятно роскошными. Майклу воздавали почести, приличествующие сыну могущественного дона. Траурная процессия насчитывала сотни человек, венки и корзины с цветами везли на двух грузовиках.
Братья Майкла окружили мать, защищая ее от напирающей толпы, в то время как отец принимал соболезнования друзей и близких. Его глаза закрывали темные очки, лицо словно окаменело. Казалось, тяжелая потеря вовсе не волновала его душу: он не проронил ни слезы, даже когда открыли гроб.









