Аптекарский огород попаданки

Хаким и Рустам молчали, чувствуя напряжение, а Николаша смотрел на нас, будто пытаясь сложить осколки памяти. Я встала и двинулась на выход из кишлака, чтобы вдохнуть холодный воздух. Гнев, радость, боль — всё смешалось, и я не знала, как удержать это в себе.

Ужин закончился быстро. Хаким предложил нам остаться на ночь, и я, поблагодарив, ушла в отведённую мне комнату — маленькую, с топчаном, покрытым овчиной, и глиняным кувшином у стены. Николаша остался с Хакимом, а Василий Степанович, помедлив, последовал за мной.

— Александра Ивановна, — сказал он, остановившись у двери.

— Позвольте мне…

Я обернулась, чувствуя, как гнев вспыхивает с новой силой.

— Что позволить? — перебила я, шагнув к нему. — Слушать ваши оправдания? Вы знали Николашу, служили с ним, видели, как он… как он чуть не погиб! И ни слова! Ни слова мне, хотя я рассказывала вам о нём, плакала, молилась! Почему, Василий Степанович? Почему вы поступили так?

Он смотрел на меня, и его лицо внезапно дрогнуло. Он шагнул ближе.

— Потому что не хотел давать вам ложную надежду, — заявил он хрипло. — Я очнулся в госпитале, весь в крови, с этой… — он коснулся ноги, где под брюками скрывался протез.

— Мне сказали, что никто не выжил. Никто, Александра Ивановна. Я видел, как всё горело, как… — он запнулся, сглотнул. — Я не мог прийти к вам и сказать: «Ваш брат, возможно, жив». Это было бы жестоко.

Я покачала головой.

— Жестоко? — повторила я, и голос мой сорвался. — Жестоко было молчать! Вы знали, как он мне дорог! Вы видели, как я страдаю! И всё равно ничего не сказали! Почему, Василий Степанович? Что вами двигало? Гордость? Страх? Или вам было просто всё равно?

Он шагнул ещё ближе, и его рука, тёплая, сильная, легла на моё плечо.

Я хотела отстраниться, но не могла — его взгляд, такой открытый, такой уязвимый, приковал меня к месту.

— Мне не всё равно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Простите, Александра Ивановна. Я хотел как лучше. Хотел защитить вас. Я… ошибся.

Я смотрела на него, чувствуя, как гнев борется с чем-то другим — с теплом, с болью, с иными чувствами, что я боялась признать. Его рука всё ещё лежала на моём плече, и я чувствовала, как дрожат его пальцы.

— Защитить? — прошептала я, и слёзы потекли по щекам.

— От чего? От правды? От надежды? Почему вы всегда решаете за меня, Василий Степанович? Почему?

Он молчал, и это молчание было хуже любых слов. Я отшатнулась, вытирая слёзы рукавом, и крикнула, не в силах остановиться:"

"— Да почему?! Что я для вас значу? Почему вы вечно прячетесь, вечно молчите? Скажите хоть раз правду!

Булыгин опустил голову, его рука упала, и я подумала, что он снова уйдёт в своё молчание, в свою броню. Но он поднял взгляд, и его голос, низкий, почти надломленный, ударил в самое сердце.