Золотой шут

Сквозь полуприкрытые веки Шута я видел лишь белую полоску, он тяжело дышал, как будто долго бежал и неожиданно выбился из сил.

– Шут, – позвал я его, и уязвленная гордость прозвучала раздражением в моем голосе. – Ну что с тобой? – Я осторожно прикоснулся к его лицу.

Его кожа была теплой."

"Значит, он не прикидывался, что болен. Я знал, что обычно кожа у него холоднее, чем у остальных людей. Получалось, что у него сейчас что-то вроде лихорадки. Оставалось только надеяться, что это одно из его загадочных недомоганий, когда он чувствует слабость и у него поднимается температура.

По опыту я знал, что через несколько дней он приходит в себя, но у него начинает слезать кожа, и цвет лица становится темнее. Может быть, он потерял сознание именно по этой причине. Однако когда я подсунул под него руки, чтобы поднять, в мое сердце закралось опасение, что он серьезно болен. Очевидно, я выбрал самое неподходящее время для выяснения отношений. Под влиянием эльфийской коры и его высокой температуры мы говорили друг другу совсем не то, что хотели и что следовало сказать.

Я поднял Шута и отнес в спальню, ногой распахнув дверь.

И словно натолкнулся на стену застоявшегося тяжелого запаха. На кровати царил ужасающий беспорядок, как будто Шут метался во сне. Какой же я бесчувственный кретин! Мне даже в голову не пришло, что он может быть действительно болен. Я положил безвольное тело на кровать, взбил подушку и неловко подсунул под голову Шуту, а потом попытался привести постель в порядок. И что теперь делать? Я знал, что звать лекаря нельзя. За годы, проведенные в Оленьем замке, Шут никогда не позволял ни одному лекарю к себе прикасаться. Время от времени он отправлялся к Барричу за каким-нибудь снадобьем, когда тот был главным конюшим, но Баррич уехал из замка, и я больше не мог к нему обратиться. Я легонько похлопал Шута по щеке, но он не приходил в себя.

Тогда я подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы, открыл ставни и впустил в комнату морозный воздух. Затем, взяв один из платков лорда Голдена, набрал в него снега с подоконника и соорудил что-то вроде компресса, который отнес к кровати.

Усевшись рядом с Шутом, я осторожно приложил платок к его лбу. Шут слегка пошевелился, а когда я прижал платок к шее, он вдруг резко дернулся и выкрикнул, оттолкнув мою руку в сторону:

– Не смей ко мне прикасаться!

Моя тревога за него тут же превратилась в ярость.

– Как пожелаешь.

Я отодвинулся от него и швырнул компресс на столик у кровати.

– Пожалуйста, уходи, – заявил он таким тоном, что вежливые слова прозвучали почти бессмысленно.

И я ушел.

Двигаясь словно в тумане, я привел в порядок другую комнату и поставил на поднос грязную посуду. Никто из нас почти ничего не съел. Ну что ж. Я потерял аппетит.