5
0Говорит:
— Наберу Макса, пусть привезет вещи в роддом.
— Я думаю, у него найдутся дела поважнее.
— Аня…
— Твой брат сказал четко и ясно, что на родах присутствовать не собирается. Я скажу Семёну, он привезет.
Достаю мобильник и звоню охраннику. Затем сообщаю врачу, что случилось и как себя чувствую.
— В роддом, — командует тот.
— Едем!
Папуша выжимает газ, а я хочу позвонить еще кому-нибудь.
Почему так рано? Вдруг что-то идет неправильно? Папуша так нервничает, что приходится быть сильной, иначе мы обе начнем паниковать и рыдать. Сильной в этой машине оказываюсь именно я, как ни странно.
— Доча, доченька. Ты как там? — шепчу.
Вспоминаю, что нельзя сидеть в родах, и съезжаю пониже.
— Папуша, она не шевелится. Затаилась или что? Папуша. Господи, Папуша.
Та достает из бардачка шоколадку и протягивает мне.
— Поешь сладкого. По навигатору осталось двадцать минут. Скоро, Аня, приедем. Потерпи.
Киваю, открывая шоколадку. Аппетита совсем нет, но дочка и правда реагирует на сладкое, а мне сейчас и без ее активности жутко! Поэтому откусываю и нервно жую.
Малышка моя. Доченька.
Новая схватка поясом боли сжимает поясницу. Живот напрягается. Я вдруг осознаю, что совершенно не готова рожать сегодня. Я думала, придется перехаживать.
— Не переживай, — говорит Папуша, — если что, я приму роды.
Застываю. Перевожу обалделый взгляд на бледную как мел золовку и… хохочу.
Она тоже улыбается, а потом смеется. Я качаю головой.
— Доченька, доча, — причитаю. — Как ты там, крошка моя?
Через секунду чувствую движение, потом еще. Шоколадка дошла по назначению? Дочка вытягивает ноги, и они врезаются под ребра.
— Шевелится! — ликую я. — Реагирует на шоколадку.
— Фух! Она, видимо, готовится к рождению.
— Видимо, — шепчу я. Губы пересохли, тело ломит.
— Ну ты даешь, Аня! — ругается Папуша. — Я знаю, что девка ты жизнью не обласканная, но, будучи в родах, шататься по магазинам… это же надо!
— Боль была терпимой.
— Стальная ты.
Папуша находит мою руку и сжимает.
"Дорога занимает полчаса, все это время схватки идут одна за другой, по нарастающей. Мне так больно, что к концу пути получается только беспомощно хныкать. А когда машина останавливается, я понимаю, что идти не в состоянии.
Неимоверным усилием воли, и не без помощи Папуши, заставляю себя выйти на улицу. Опираюсь на капот тут же. Скручивает так, что глаза закатываются.
— Аня, надо идти. Аня, — торопит золовка.
— Сейчас.
