Второго марта того же года

Вообще, я тебе скажу, Израиль жив не победой, Израиль жив... - Он приложил левую руку в филактериях ко лбу и поднял пальцы вверх: - Ты понимаешь?

- Богом? - спросила девочка.

- Я же говорю, ты умница, - улыбнулся совершенно беззубым младенческим ртом дед Аарон.

- Ты слышишь, чем он забивает голову ребенку? - грустно спросила Бела у мужа, когда они остались в своей комнате с двуспальным, как шутил Сурик, письменным столом...

- Белочка, он простой сапожник, мой отец. Но не мне его учить. Знаешь, иногда я думаю, было бы лучше, если бы и я остался сапожником, - хмуро сказал Сурик.

- О чем ты говоришь? Обратно уже не пускают! - раздраженно ответила умная Белочка.

- Тогда ты можешь не волноваться из-за Лилечки, - усмехнулся он.

- А! - махнула рукой Бела. Она была практичной и не такой уж возвышенной. - Этого я как раз не боюсь! Я боюсь, что она сболтнет что-нибудь в школе!

- Душа моя! Но именно теперь это уже не имеет никакого значения, пожал плечами Сурик.

Бела Зиновьевна беспокоилась напрасно. Лиля ничего и не смогла бы сболтнуть: с самой осени в классе с ней не разговаривали.

Никто, кроме Нинки Князевой, которую всё переводили в школу для дефективных, да никак бумаг не могли собрать. Крупная, редкостно красивая, не по-северному рано развившаяся Нинка была единственной девочкой в классе, которая, по своему слабоумию, не только с Лилей здоровалась, но и охотно становилась с ней в пару, когда выводили это шумно пищащее стадо в какой-нибудь обязательно краснознаменный музей.

У времени были свои навязчивые привычки: татары дружили с татарами, троечники с троечниками, дети врачей - с детьми врачей.

Дети еврейских врачей - в особенности. Такой мелочной, такой смехотворной кастовости и Древняя Индия не знала. Лиля осталась без подруги: Таню Коган, соседку и одноклассницу, родители отправили в Ригу к родственникам еще до Нового года, и потому последние два месяца были для Лили совсем уж непереносимыми."

"Любой взрыв смеха, оживления, любой шепот - все казалось Лиле направленным против нее. Какое-то темное жужжание слышала она вокруг, это было жукастое черно-коричневое ""ж"", выползающее из слова ""жидовка"".

И самым мучительным было то, что это темное, липкое и смолистое было связано с их фамилией, с дедом Аароном, его кожаными пахучими книгами, с медовым и коричным восточным запахом и текучим золотым светом, который всегда окружал деда и занимал весь левый угол комнаты, где он лежал.

И к тому же - оба эти чувства непостижимым образом навсегда были сложены вместе: домашнее золотое свечение и уличное коричневое жужжание.