18
0
— А с другой стороны, — продолжал Мельчетт, — если всё же это дело рук негодяя Арчера и юный Фред Джексон видел здесь его, он едва ли проговорился бы. Арчер его двоюродный брат.
— Вы всерьёз подозреваете Арчера?
— Понимаете ли, старик Протеро его на дух не переносил. И тот был не прочь с ним расквитаться. А снисходительностью старик похвастаться не мог.
— Да, — сказал я. — Человек он был жёсткий и непримиримый.
— Я всегда говорю: живите и давайте жить другим, — сказал Мельчетт. — Конечно, закон есть закон, но никому не повредит хоть малая доля человечности. Протеро не знал снисхождения.
— Он этим гордился, — сказал я.
Мы помолчали, потом я спросил:
— А что это за удивительная новость, которую вы мне обещали?
— Да уж, куда удивительнее. Помните ту незаконченную записку, которую Протеро писал, когда его убили?
— Да.
— Мы её отдали на экспертизу, чтобы убедиться, что «18.20» было приписано другой рукой. Само собой, послали образцы почерка Протеро. Хотите знать заключение? Эту записку Протеро вообще не писал.
— Значит, это подделка?
— Вот именно, «18.20» действительно написано другой рукой, но они в этом не уверены. Эта отметка сделана другими чернилами, но сама записка — подделка. Протеро её не писал.
— Они в этом уверены?
— Настолько, насколько могут быть уверены эксперты. Вы же знаете, что такое эксперт! Ох! Но в этом они уверены как будто.
— Потрясающе, — сказал я.
Затем память вдруг преподнесла мне сюрприз.
— Послушайте, — сказал я. — Я помню, что миссис Протеро сразу сказала, что почерк совсем не похож на почерк её мужа, но я не обратил на это внимания.
— Вот как?
— Я решил, что это обычная женская глупость. Тогда единственным бесспорным во всём деле была именно записка.
Мы смотрели друг на друга.
— Любопытно, — сказал я. — Мисс Марпл только нынче вечером говорила, что записка ненастоящая.
— Шустрая старушенция. Можно подумать, что она собственными руками совершила убийство — слишком много знает, а?
Тут зазвонил телефон. В телефонном звонке есть что-то до странности одушевлённое. На этот раз он звонил отчаянно, с какой-то мрачной, трагической настойчивостью.
Я подошёл и взял трубку.
— Викарий слушает, — сказал я. — Кто это?
Странный, сдавленный и визгливо-истерический голос раздался в трубке.
— Я хочу покаяться! — возопил он. — Боже мой, я хочу покаяться!
— Алло, — сказал я. — Алло! Послушайте, вы меня разъединили. С какого номера мне звонили?
Тягучий голос ответил, что не знает. И лениво добавил, что просит извинить за беспокойство.
Я положил трубку и обернулся к Мельчетту.
— Вы как-то сказали, что рехнётесь, если ещё кто-нибудь признается в убийстве?
— Ну и что?
— Да вот ещё кто-то хочет покаяться. А коммутатор нас разъединил.
Мельчетт бросился к телефону и схватил трубку.
