Воронцов. Перезагрузка. Книга 2

Температура была идеальная — как парное молоко, самое то после жаркого дня.

В итоге получился настоящий душ, как в двадцать первом веке, всё точно как и задумывал. Машка тут же пискнула от неожиданности, отпрыгнув в сторону, но сразу же расхохоталась звонко, поняв всю гениальность изобретения.

— Ой, Егорушка, да ты волшебник настоящий! — воскликнула она, подставляя ладони под дождик.

А я начал натирать её щёлоком, потом она меня — тёрли друг друга, хихикая и балуясь, как дети на речке.

Вода стекала по нашим плечам и спинам, сверкая и переливаясь сквозь мелкие щели в плетёнке, в золотистых закатных лучах солнца.

Капли висели на ресницах, на кончиках волос. А я думал, глядя на счастливое лицо Машки: «Господи, вот ради таких моментов я и попал в этот далёкий 1807 год. Не за технический прогресс, не за изобретения — а за простое человеческое счастье.»

— Завтра, — сказал я, уже вытираясь грубым холщовым полотенцем, — скажи мужикам, чтоб воду снова натаскали полную бочку. Я этот душ на всю Уваровку распиарю, пусть все пользуются.

— А что такое распиарю, Егор? — спросила Машка.

— Расскажу всем, объясню, покажу. Чтоб каждый мог помыться по-человечески, а не как скотина в речке.

Солнце окончательно село за горизонт, но тепло дня ещё сохранялось в воздухе. Где-то вдали мычала корова, возвращаясь с пастбища, слышались голоса детей, которых родители все никак не могли загнать домой. Обычная деревенская жизнь, но теперь с небольшим, но важным улучшением.

Проснулись, когда петухи ещё дремали в курятниках, а восход багровел над Уваровкой, словно пожар тлел на горизонте. Машкины щёки после ночных поцелуев розовели, как яблоневый цвет по весне. Лежали мы, укрытые льняной простынёй, а я гладил её спинку, проводя пальцами по мягкой, шелковистой коже, будто по тонким струнам касался.

Она изгибалась под моими ладонями, как кошка под тёплым солнцем, прижимаясь всё крепче и крепче. Её дыхание, ровное и глубокое, щекотало мне шею, отдавалось приятной истомой где-то в груди.

Я поцеловал её в плечо, потом в изгиб шеи, и Машка ответила с такой страстью, что весь мир за маленьким окошком враз исчез, растворился в утреннем тумане. Её губы, тёплые и сладкие, как летний липовый мёд, тянули меня в сладкий омут. А руки — цепкие, но удивительно нежные — скользили по моей груди, оставляя огненные следы на коже.

Мы тонули друг в друге, сплетённые, как ветви ивы у омута, то яростно и страстно, будто молнии вспыхивали между нами, то медленно и томно, ловя каждый вздох, каждый тихий шёпот, каждое движение. Её зелёные глаза сияли в полумраке избы особым светом, а я целовал её плечи, шею, ключицы, чувствуя всем телом, как её сердце бьётся в такт с моим.

Она шептала моё имя, и каждый звук отдавался где-то глубоко в груди, проникал в самую душу.