Волчья хватка. Книга вторая

Просто сирые, когда-то выпотрошенные и разделённые на количество насельников, своим беззаботным и весёлым нравом восполняли утраченное. Говорят, и умирали со смехом…

— Нет, ты вообще везучий аракс! — все ещё потешался калик. — Даже в Сиром подфартило: кукушку отыскал! Да ещё какую! У Сыча наречённую отбил! Приговора Ослаба избежал, из-под его суда вывернулся! Ловкий ты, брат, сразу видно ловчий род. Да только не миновать тебе судьбы, Ражный… Что смотришь невесело? Я же тебе поруку принёс, а благодарности не вижу!

— Много брешешь, сирый! — Ражный приблизился к калику, не отпуская руки Дарьи. — Если с порукой пришёл, говори, где, когда и с кем. А нет — топай отсюда.

— Где и с кем — известно! — ещё больше раззадорился тот. — Но когда, это пусть тебе Пересвет сам скажет. Меня не уполномочили… Иди домой и спроси!

— А где боярин?

Калик посмотрел на заходящее солнце, приложив руку козырьком:

— Твоя дубрава под бдительным присмотром, так, должно, в отцовском доме ждёт… Тут кругом посты да засады, окольными путями рыскать приходится.

Дядька Воропай, отнявший у отца боярскую шапку и, по сути, лишивший его судьбы аракса, не имел права переступать порога…

— Зачем он пришёл? — глухо спросил Ражный. Рука Дарьи на мгновение расслабилась и тут же окрепла.

— Как тебя иначе-то в строй поставить?.. Явился собственной персоной… Скажу одно — поспешать тебе надо, путь-то не близкий. Сегодня в ночь и отправляйся, а то придёшь к шапочному разбору.

— И куда же мне идти?

— А дорогу ты знаешь — в Сирое! Второй уж раз не поведу, сам найдёшь. Видишь, вотчины позорили, и не только твою. Одно у нас Урочище осталось нетронутым. Там нынче всем Пир назначен, все нынче званы…

— Какой Пир, сирый?!

— Святой — какой же ещё? Святой Пир, Ражный! А ты не рад… Эх, вот уж попируем! Сам погляди, ходим уже с опаской по своей земле. Обложили нас, как волков в загоне, камень вон с могилы и то утащили…

Ражный склонился, осторожно собрал ладонями снег с могильного холмика и растёр лицо…

Дядька Воропай нарушил неписаный закон и переступил порог. Правда, как и положено незваному гостю, он сидел у входа и смотрел на вечернее багровое зарево. Одет он был в простую рубаху поединщика, перетянутую боярским ремнём, а на плечах лежал чёрный алам из толстой бычьей кожи, обрамлённый кольчугой и чернёной серебряной цепью. Он хранился в боярском сундуке вместе с другими праздничными нарядами, но отец ни разу не доставал его и, суеверный, не позволял никому даже прикасаться к оплечью.