3
0Сначала прокалил на огне шило, оказавшееся на складне, затем берестяной кетгут, ставший от жара мягким и тягучим.
— Переворачивайся…
Шкуру соперника Ражный штопал, как штопают порванную в поединке рубаху, стягивая крупными швом края раны, благо некогда располневший Сыч, видимо, в последнее время похудел и запас кожи был. Он молчал, косил глазами на его руки, однако думал совсем об ином.
— А ведь у тебя обычные пальцы, — вдруг сказал он, — даже мягкие… Они что, костенеют?
— Костенеют, — обронил Ражный.
— За счёт чего?
— За счёт головы.
— Ладно, научишь, коль слово дал. Научишь и топай к кукушке.
— А ты куда?
— Да опять через какую-нибудь границу махну.
— Бродяжить?
— Воевать пойду. Драться со своими надоело, киснуть, прозябать в этих лесах…
Закончив шитьё, Ражный вымыл руки снегом, сделал факел, намотав на палку кусок бересты, и поднёс к ране:
— Терпи.
— Ладно тебе…"
"Сам шов и берестяные стяжки сокращались от огня и окончательно затягивали рану, а кровь спекалась в коросту. Ражный, по сути, таким образом заваривал живую, трепещущую от боли плоть — соперник не издавал ни звука, а напротив, веселел и оживал, как-то по-мальчишески мечтательно блуждая счастливым взором.
— Слушай, Ражный! — Сыч согнул шею, осматривая рану. — А хочешь, пойдём со мной?
— К омуженкам на Босфор?
— Можно, конечно, и на Босфор. Там, поди, мои дочери уже подросли… Но безнадёжное это дело возрождать то, что умерло. Прах реанимировать невозможно…
— Куда же повёл бы?
— На супостата. Объявим ему личную войну и пойдём? Или ты ещё за Воинство держишься? Не видишь, что происходит?
Ражный набросил на гаснущий факел ещё один берестяной лист, подождал, когда он скрутится и разгорится, и вновь склонился над своим поверженным противником.
— Засадный Полк не может быть в обороне. По определению. Иначе мы — не поединщики!.. А пехота, ополченцы, фольксштурм… Мы же разбежались по вотчинам и сидим в глухой обороне, головы в песок прячем… Ну какие мы, на хрен, засадники, Ражный? Скоро страну разорвут на куски! Задавят в братских объятьях!..
Ражный опаливал ему рану, смолил, как поросёнка, и стискивал зубы.
— Мы изживаем себя, аракс! — Сыч оттолкнул руку с факелом и сел. — У нас полное отсутствие высшей цели. Мы утрачиваем внутренний двигатель Воинства и обречены на вымирание, как амазонки! Это понимаешь? Ладно, они на чужбину ушли и утратили цель. А мы дома!..
— Ты бы лёг, — посоветовал Ражный. — А то я тебе бороду подпалю.
— Погоди, вот тебя за что в сирое стойло поставили? Ярое Сердце утратил?
— Ложись, я закончу, тогда и поговорим. Бродяга откинулся на снег, стал смотреть в небо:
— Эх, Сергиев воин!.. Мы все давно уже утратили ярость. Мирские у нас сердца, как у ополченцев. Хоть сейчас всех до единого в Сирое загоняй.
