3
0Ослаб его, как опричника, посылал…
Ражный отпрянул:
— Тогда понятно!..
— А ты не торопись судить. Сначала выслушай!
— Говори.
— Мне что же, кричать на весь лес?
— Кто нас ночью услышит?
— Сороки! И растрещат потом! — сирый оттянул воротник его тулупа, заговорил гундосым полушёпотом: — Гайдамак за тебя вступился перед бренками. Кто был на вече, всякий подтвердит.
— Его что, совесть заела?
— Послушай, вотчинник, а тебя учил отец уважать иноков? И блюсти законы старшинства? Гайдамак уже лет двадцать, как самый приближённый опричник!
— Отец учил жить по законам братской справедливости, — отчеканил Ражный. — Уважать достоинство, а не возраст и положение.
— Скажи ещё, тебя осудили не по справедливости!
— Я повиновался суду."
"— Вот сейчас и подумай, — калик все больше смелел. — Что бы стало, коли Гайдамак не убедил бы Ослаба волка против выставить? Не буйного Нирву, а зверя дикого? В твою гордую голову приходило, что он уберёг тебя от смерти?
Ражный отчего-то вспомнил вдову-сороку, мужа которой удавил Нирва, и непроизвольно передёрнулся. Сирого это почему-то вдохновило:
— Инок не первый раз за тебя хлопочет, от глупости удержать и спасти пытается. Вместо Ярого Сердца в тебе гордыня завелась, как чирей. Вот за это тебя и поставили в сирое стойло. А теперь и на ветер поставят!
Ражный молчал, а калик расценил это по-своему, заговорил доверительно:
— Гайдамак и сейчас готов выручить тебя, потому и вступился на вече. Три дня это срок, можно все исправить.
Только сейчас Ражный вспомнил предсказания Дарьи.
— Неужели и вотчину вернут? — спросил он. Сирый взглянул испытующе:
— Почему не вернут? Если попросишь инока…
— А взамен я должен взять в жены наречённую невесту, его внучку. Вернее правнучку?
— Это уж долг чести и родительского благословления.
— Заманчиво… И жизнь враз исправится?
— Все уж от твоей воли зависит…
— От моей ли?
— Не на ветер же становиться!
— Есть ещё выбор…
— Какой? В мир ты не уйдёшь никогда…
— А мне теперь и мир сладким покажется! — Ражный поднял рубаху. — Гляди, у меня плащ вместо пояса.
— У нынешнего мира нет будущего, и ты это знаешь лучше многих, — уверенно заявил сирый. — Адоля бродяги не для тебя, вотчинника. Вон даже здесь хоромину себе поставил, столько труда положил, сжечь придётся… И ведь тоже из гордости строил!
— Я вотчинник!
— Был вотчинник!
— С каких это пор гордость стала пороком? Взор калика блеснул с вызовом, но, старый и опытный, он удержался, не захотел выдавать того, что знал, во что посвящён был. Опустил глаза и вместе с ними будто сам опустился, заговорил сбивчиво, с обычной для сирых недосказанностью:
— Гордость, она, конечно… Не такой и порок… Даже хорошо бывает, посмотреть и то весело… Да ведь гордых в строй не поставить.
