2
0– Если с порукой пришел, говори, где, когда и с кем. А нет – топай отсюда.
– Где и с кем – известно! – еще больше раззадорился тот. – Но когда, это пусть тебе Пересвет сам скажет. Меня не уполномочили… Иди домой и спроси!
– А где боярин?
Калик посмотрел на заходящее солнце, приложив руку козырьком.
– Твоя дубрава под бдительным присмотром, так, должно, в отцовском доме ждет… Тут кругом посты да засады, окольными путями рыскать приходится.
Дядька Воропай, отнявший у отца боярскую шапку и, по сути, лишивший его судьбы аракса, не имел права переступать порога…
– Зачем он пришел? – глухо спросил Ражный. Рука Дарьи на мгновение расслабилась и тут же окрепла.
– Как тебя иначе-то в строй поставить?.. Явился собственной персоной… Скажу одно – поспешать тебе надо, путь-то не близкий. Сегодня в ночь и отправляйся, а то придешь к шапочному разбору.
– И куда же мне идти?
– А дорогу ты знаешь – в Сирое! Второй уж раз не поведу, сам найдешь. Видишь, вотчины позорили, и не только твою. Одно у нас Урочище осталось нетронутым. Там нынче всем Пир назначен, все нынче званы…
– Какой Пир, сирый?!
– Святой – какой же еще? Святой Пир, Ражный! А ты не рад… Эх, вот уж попируем! Сам погляди, ходим уже с опаской по своей земле. Обложили нас, как волков в загоне, камень вон с могилы и то утащили…
Ражный склонился, осторожно собрал ладонями снег с могильного холмика и растер лицо…
Дядька Воропай нарушил неписаный закон и переступил порог. Правда, как и положено незваному гостю, он сидел у входа и смотрел на вечернее багровое зарево. Одет он был в простую рубаху поединщика, перетянутую боярским ремнем, а на плечах лежал черный алам из толстой бычьей кожи, обрамленный кольчугой и черненой серебряной цепью. Он хранился в боярском сундуке вместе с другими праздничными нарядами, но отец ни разу не доставал его и, суеверный, не позволял никому даже прикасаться к оплечью.
Поскольку облачались в боевой доспех лишь в единственном случае…
В тот же вечер шеф вручил Савватееву материалы аналитического отдела и на своей машине отправил на конспиративную дачу в Лесково – туда, где провел свои последние дни Мерин и которая теперь вместе с должностью начальника Управления переходила к нему для оперативного использования. Уже это обстоятельство вызывало пока тихое неприятие, а вернее, отторжение: повсюду как напоминание были стены, стулья, посуда, которой пользовался самоубийца, окна, куда он смотрел, махровый халат, что надевал после ванны, тапочки, еще сохранившие запах предшественника.
