5
0– Они же когда-то к буйному араксу Булаве примкнули. А потом ушли за Черное море. Рядом с некрасовскими казачками жили. Но чужбина, мать ее!.. Выродились. Сейчас осталась небольшая деревня у Босфора. Жалкое зрелище… Но сами молодые омуженки ничего! Груди еще прижигают, но горячие! Да в них ведь это начало ни огнем не спалить, ни водой затушить!.. Вот только воинский дух сгинул. Я у этих дев четыре месяца после побега скрывался. Отпускать не хотели…
Сыч наконец перехватил взгляд Ражного, потрогал пояс рукой: по правилам турнирного поединка он теперь принадлежал ему как добыча, которую нужно положить к ногам избранной и названой.
Странствующий рыцарь привстал на локтях:
– А если не отдам?
– Тогда вставай на ноги. Не лежачего же бить.
Сыч скосил глаза на рану:
– Снимай…
– Ты же не труп, а я не мародер. Сам снимай.
В синих глазах бродяги отражалось почти зимнее пасмурное небо. Чуть помедлив, он как-то независимо усмехнулся, расстегнул пряжки и выдернул пояс из-под себя:
– Не мой сегодня день… Да ладно, забирай!
Ражный скрутил его в рулон и приторочил к своему веревочному поясу, а побежденный дорвал остатки рубахи, содрал с себя и отшвырнул в сторону. И только теперь стало видно, что спина, плечи и предплечья бродяги-аракса сплошь исполосованы глубокими, бугристыми шрамами – овладение звериным стилем давалось ему с кровью…
– Давай зашью рану? – предложил Ражный.
– Ничего, сама зарастет, – как-то легкомысленно и совсем беззлобно проговорил носорог. – На мне, как на собаке…
– Эта не зарастет… Нож есть?
Сыч подумал и поверил сопернику:
– Посмотри в куртке…
Ражный достал шведский складной нож из его кармана, надрал ком бересты, наломал охапку сухих сучьев и вернулся на ристалище. Тут же, рядом с соперником он развел костерок, подогрел берестяной лист, после чего расщепил его на тонкие пластинки и уже из них свил, скрутил тонкие жгуты. Сначала прокалил на огне шило, оказавшееся на складне, затем берестяной кетгут, ставший от жара мягким и тягучим.
– Переворачивайся…
Шкуру соперника Ражный штопал, как штопают порванную в поединке рубаху, стягивая крупными стежками края раны, благо некогда располневший Сыч, видимо, в последнее время похудел и запас кожи был. Он молчал, косил глазами на его руки, однако думал совсем об ином.
– А ведь у тебя обычные пальцы, – вдруг сказал он, – даже мягкие… Они что, костенеют?
– Костенеют, – обронил Ражный.
– За счет чего?
– За счет головы.
– Ладно, научишь, коль слово дал. Научишь – и топай к кукушке.
– А ты куда?
– Да опять через какую-нибудь границу махну.
– Бродяжить?
– Воевать пойду.
