Волчья хватка. Волчья хватка – 2

Должно быть, Молчун сейчас чуть присел на передних лапах, а задние напружинил, чтобы метнуть тело вперед.

– Не подходи, не делай этого, – хотел сказать он, но получилось некое клокочущее бухтение.

И тут инок резко ослабил объятия, затем с трудом, будто цепи снимал, расцепил руки и отскочил на два шага.

– Ты сказал – довольно? – хрипло спросил он.

Ражный вздохнул, голова закружилась от переизбытка кислорода.

– Я сказал – довольно, – подтвердил он, озираясь: Молчуна не было…

– Показалось, ослышался, – признался Скиф, едва владея речью.

– Я вроде тоже… Ослышался.

– Что – тоже? – выплевывая слова, как боль, спросил тот. – Признаешь мою победу?

– Да, твоя взяла…"

"Скиф сразу же убрел с ристалища и лег на землю. А Ражный выдрал ноги, утонувшие в сырой земле, сделал несколько шагов вправо – туда, где стоял волк, – позвал хрипло, разминая деревянный язык:

– Молчун?.. Ты где? Зачем пришел?

В ответ лишь шуршали незримые, падающие с деревьев листья…

Он склонился, ощупал землю – снег давно растаял, и следов на земле не оставалось…

По традиции побежденный обязан был, передав Поруку, немедленно уйти с ристалища и не задерживаться в Урочище; оно сейчас всецело принадлежало победителю, и никто не должен видеть, как будет он торжествовать, радоваться, воздавать благодарение земляному ковру, деревьям, небу и солнцу. Искреннее проявление чувств аракса, а тем более старого инока – таинство, интимное действо, запретное для чужого глаза.

Ражный не сходил с ристалища, ожидая, когда Скиф отлежится и спросит Поруку, разве что обошел его по кругу, вглядываясь в темноту – не сверкнет ли в темноте волчий взгляд…

Прошло около получаса – инок лежал, раскинув руки и оставаясь неподвижным. Конечно, то, что он сделал в братании, то, что выдержал многочасовой блокирующий жим, вряд ли кто смог бы сделать. И его смертельная усталость естественна… Однако начало уже светать, а Скиф так и не встал хотя бы о Поруке спросить. Не сходя с ристалища, Ражный приблизился к нему и лишь сейчас заметил состояние инока: он тяжело ворочал головой, тихо мычал и скрипел зубами, что никак не вязалось с победителем.

– Скиф? – окликнул он. – Тебе плохо, Скиф?

Тот перевернулся на живот, примолк, затаился, лишь руки медленно царапали, сжимая в кулаки подстилку из дубовых листьев. Он мог надорваться, мог от перенапряжения лопнуть легочный сосуд, могло открыться внутреннее кровотечение, но гордость победителя не позволяла обратиться за помощью к поверженному противнику…

Ражный подошел вплотную, присел в изголовье:

– Что с тобой, Скиф?

Он перестал грабить пальцами землю, замер с полными кулаками, и послышался негромкий, сдавленный смех.

Или плач?..

– Слышишь меня?..